церковь "Открытое Небо"

О третьем завете и его связи со смыслом истории (Николай Бердяев)

open-heaven — Mon, 25 Aug 2025 08:41:00 GMT

О третьем завете и его связи со смыслом истории
(Николай Бердяев)

   1. Процесс и Прогресс. Процесс истории привел человечество XIX века к идее прогресса, которая стала основной, вдохновляющей, стала как бы новой религией, новым богом. Человечество перестало верить в Бога и тем пламеннее стало верить в прогресс человеческий, в свое великое будущее. "Свое" - вот слово, заключающее в себе страшную иронию, так как ни один из живших людей не может реально назвать это будущее своим. Ни один человек не войдет в это будущее живым - войдут его истлевшие кости.
Идея прогресса, развития человечества, движения его к какой-то высшей цели была чужда античному миру. Это - не языческая идея. Идея эта зарождалась в мессианистском сознании ветхозаветных пророков, в апокалиптических чаяниях религиозного завершения мировой истории, религиозного исхода из мировой трагедии.
Идея прогресса и есть идея смысла истории, истории как пути к Богу, к благодатному концу, к Царству Божьему. Идея эта связана с религиозными пророчествами, с ветхозаветными пророчествами о пришествии Мессии и новозаветными пророчествами о втором пришествии. Но христианские пророчества и обетования не осуществились еще в истории, и христианское сознание не вместило еще религиозного смысла прогресса.
Причудливая диалектика истории передала идею прогресса в руки нового человечества, настроенного гуманистически и рационалистически, отпавшего от христианской религии, принявшего веру атеистическую. В безрелигиозном сознании нового человечества древние чаяния Царства Божьего смешались с чаяниями царства князя этого мира. Обетования второго пришествия Христа затмились христианскими же обетованиями о пришествии земного бога - врага Христова. Позитивная теория прогресса и есть религия грядущего земного бога, и все ее чаяния предсказаны пророческими христианскими книгами.

   2. Противоречие прогресса. Теория прогресса заключает в себе противоречие, которое не в силах осмыслить позитивно настроенное сознание. Учение о прогрессе, о смысле истории неизбежно предполагает благодатное завершение истории, конечный исход, ту или иную эсхатологию. В эсхатологии - пафос религии прогресса, ее душа.
Но тот же верующий в прогресс мыслит процесс бесконечным, не имеющим никакого конца во времени, а всякое грядущее совершенство считает подлежащим смене состоянием еще более совершенным, еще более далеким. Прогрессисты мечтают о земном абсолюте, который когда-нибудь появится во времени. Это есть чаяние мессианистское, жажда исхода из исторической трагедии.
Позитивисты, исповедующие социальные утопии, ждут страшного суда над злом прошлого, ждут окончательного торжества правды на земле. Но они смешивают правду Божью с правдой человеческой, суд Божий с судом человеческим, чаяния Христа-Мессии с чаяниями Антихриста, земного бога. Рационалистическое сознание мешает им принять идею конца истории и мира, которая предполагается их неясными чувствами и предчувствиями. Они защищают плохую бесконечность, торжествующую в жизни.
3. Смысл Истории. История не может иметь смысла, если она никогда не окончится, если не будет конца. Смысл истории и есть движение к концу, к завершению, к исходу. Религиозное сознание видит в истории трагедию, которая имела начало и будет иметь конец. В исторической трагедии есть ряд актов, и в них назревает окончательная катастрофа, катастрофа всеразрешающая.
Апокалипсис, откровение св. Иоанна, и есть христианская книга, в которой заключены пророчества о конце истории, которая тесно связана со смыслом истории. Апокалипсические пророчества говорят о грядущем разделении мира, об образовании в конце истории как царства князя этого мира, так и царства Христова. Будущее двойственно, в нем зло должно быть окончательно отделено от добра. Смысл истории, согласно Апокалипсису, заключается в освобождении человеческих сил для последней борьбы добра и зла, Христа и Антихриста. Церковь должна приготовиться в мире, ибо в конце "наступил брак Агнца, и жена Его приготовила себя".
Самое существенное в Апокалипсисе - это пророчество о наступлении тысячелетнего царства Христа на земле, хилиазм. Хилиастическая надежда и есть основа всякого упования на наступление царства Божьего на земле, царства правды на этой земле. Все социалистические утопии, надежды на наступление грядущего совершенства, на благой результат прогресса есть психологическое переживание и психологическая трансформация хилиазма.

   4. Спасение в Истории. Процесс не только мирового, но и личного спасения совершается историей, так как судьба личности зависит от судьбы мира. Спасение не есть дело уединенное, оторванное от вселенной, не может быть результатом личного самопогружения. Спасающейся личности предназначено жить в божественном космосе, в преображенном мире. И надежда на спасение есть надежда на всеобщее воскресение, воскресение мировой плоти. Прогресс совершается для всех людей, поколений прошлых, настоящих и будущих.
Дело спасения есть дело вселенское, и путь спасения есть путь вселенской истории. Спасение есть победа над первоисточником мировой испорченности, вырывание корней зла. Спасение есть полное преобразование всего бытия. Спастись - не значит умереть для этого мира и перейти в мир иной. Спастись - значит так преобразить этот мир, чтоб над ним не властвовала смерть, чтобы в нем все живое воскресло. Спасение есть дело жизни, а не смерти, дело этого мира, а не другого. Элементы этого же мира должны быть подготовлены для вечности.
Победа над смертью и мировое воскресение завоевывается лишь всемирной историей и явится лишь в ее конце. Слишком ясно для полного религиозного сознания, что спасение есть дело всемирно-исторической жизни, всемирно-исторической подготовки воскресения, а не индивидуального перехода в другой мир путем смерти, путем выхода из исторической жизни. Религия Христа зовет нас к борьбе за жизнь, к мировой победе над смертью. Религиозный человек должен дорожить жизнью больше, чем нерелигиозный, и должен больше ненавидеть смерть.

   5. Выживание Ради Истории. Все разрушительные смертоносные силы природы в грехе зачались, и бороться с ними нужно как со злом. Инстинкт самосохранения и жизнеутверждения есть религиозно здоровый инстинкт. Религиозно должен человек охранять себя и свою жизнь от злых сил, собирать жизненные силы для участия в деле спасения, осуществляемого мировой историей.
Идеализация смерти есть соблазн и грех. Человек отвечает за свою жизнь перед Богом и должен развивать полученные свыше дары. Достоинство человека - в его жизни, а не в смерти, в соединении духа с плотью, а не в отделении духа от плоти, в соединении индивидуальной судьбы личности с исторической судьбой мира, а не в отделении личной судьбы от мировой. Все технические, экономические, политические, медицинские способы противодействия злым силам в свете религиозного сознания не отбрасываются, а лишь претворяются.

   6. Развитие: Прошлое + Будущее. Развитие ничего не убивает, ничего не истребляет и неизбежно заключает в себе элемент консервативный. Развитие охраняет вневременное достояние прошлого, продолжает дело прошлого, раскрывает содержание семени, посеянного не только в глубине веков, но и в глубине вечности. Развитие не есть отрицание прошлого, а есть утверждение того, что в нем заложено, раскрытие вечных элементов бытия, разворачивание изначальных качеств, пребывавших в потенциальном состоянии. Поэтому в процессе развития неизбежно сочетается консервативность с прогрессивностью. Линия раскрытия протягивается дальше. Люди же религиозного сознания легко впадают в соблазн отрицания истории. Для них закрывается смысл трудового развития культуры.

   7. Развитие: Будущее1 + Будущее2. Религиозно осмыслить исторический прогресс - значит увидеть двойственность будущего. Теория прогресса в обыденном сознании безгранична - это прекраснодушная теория, которая хотя и утверждает страдальческий и кровавый путь истории, но верит, что все идет к лучшему в этом лучшем из миров. Раздвоения этого мира на добрую и злую стихию, роста не только добра, но и зла обычное прогрессистское сознание не замечает. Прогрессисты видят внешнюю цель истории и не замечают внутренней ее драмы, которая все более и более обостряется.
Только в свете религиозного сознания видна двойственность исторических судеб человечества. Видно грядущее в мире разделение на конечное добро и конечное зло. Виден трагический и трансцендентный конец истории, а не благополучный и имманентный. Смысл мировой истории не в благополучном устроении, не в укреплении этого мира на веки веков, не в достижении того совершенства, которое сделало бы этот мир не имеющим конца во времени, а в приведении этого мира к концу, в обострении мировой трагедии, в освобождении тех человеческих сил, которые призваны совершить окончательный выбор между двумя царствами, между добром и злом.
Религиозное сознание видит в истории трагедию, которая должна кончиться катастрофой. Трагедия никогда не кончается благополучием: исход из трагедии всегда трансцендентен. Всегда есть предельный конец имманентного развития данных сил, переход к иному. Задача истории - в победе над источником зла, а не в благополучии. Но, чтобы зло было побеждено, должно выявиться его окончательное ничтожество. Оно должно предстать перед человечеством в окончательной своей форме. Пусть сбудутся все обещания древнего змия и змеиного пути, тогда выявится ложь этих обещаний. Для свободы выбора человечество должно: 1) стать на ноги, укрепить свою человеческую стихию и 2) увидеть царство правды и царство лжи, конечную форму обетований добра и обетований зла.
Первое условие достигается нейтральным гуманистическим прогрессом, элементарным освобождением человечества. Это - общее поле, на котором работают и силы божеские, и силы дьявольские, и на котором дано будет окончательное сражение. Второе условие есть выявление путем исторического прогресса сверхчеловеческих сил, встреча обетований Божьих с обетованиями дьявольскими. Все в мире должно быть доведено до конца, изобличено, обнажено. Окончательное ничтожество зла может быть увидено, лишь в конце истории, когда зло достигнет предельной своей формы, манившей и соблазнявшей людей.

   8. Богатство и Беспомощность Язычества. Третий Завет, завершающий диалектику истории, осуществляющий завет любви, восстановит всю полноту язычества, но просветленного и освобожденного от тления. Он освятит всю плоть культуры, но осмысленную и побеждающую смерть. Вся языческая полнота жизни, так соблазняющая многих и в наше время, не есть зло и не подлежит уничтожению. Все это богатство бытия должно быть завоевано окончательно.
Недостаточность и ложь язычества в том и заключалась, что оно не могло отвоевать и утвердить бытие. Закон тления губил мир, и язычество беспомощно перед ним останавливалось. Возрождение ценностей и благ языческого мира, всей заключенной в этом мире подлинной жизни, есть дело религиозное и с религией воскресенья связанное. Но возрождение язычества, реставрация языческих религий есть безумие, есть дело, враждебное религии.

   9. Соединение противоположностей. Нельзя отрицать язычества. Безумно видеть в нем злой соблазн. Языческая культура, языческая философия и искусство не погибли. Они легли фундаментом мировой христианской культуры. Ими питались учителя церкви и строители церкви. Беда не в том, что христианский мир отверг язычество. Беда в том, что христианская история была двойственна, что мир стал язычески-христианским, что весь он был проникнут дуалистическим сознанием. Католичество было язычеством в христианской одежде. Христианское государство, христианская семья, христианский быт - пережитки язычества, языческого родового строя жизни.
Аскетическая христианская мистика святых и отшельников и весь христианский быт, вся христианская история земли остались несоединенными, противоположными. И задача нового религиозного движения не есть обновление христианства язычеством, а скорее освобождение христианства от языческого быта, преодоление дуализма и утверждение нового религиозного бытия, в которое войдет и все преображенное язычество и все исполнившееся христианство.

   10. В Ожидании Разрешения. Современное человечество переживает тяжелый кризис: все противоречия обострились до последнего предела, и ожидание мировой социальной катастрофы на один лишь волосок отделимо от ожидания катастрофы религиозной. Социализм и анархизм, декадентство и мистика, разочарование в науке и пустота новейшей философии, небывалое еще ощущение личности и сознание неизбежности нового общества, мучительное обострение проблемы пола - все это ведет к какому-то пределу, к таинственному еще разрешению.
Европейская культура идет быстрыми шагами к пределу человеческого самообоготворения, к новой безбожной религии, к земному богу, который уже всех поработит и которому поклонятся окончательно. Наступают времена такой тоски духа, такого томления по религиозному разрешению противоречий жизни, что неизбежно что-то должно начаться.

   11. Два Мира – Две Судьбы. Спасение мира есть устранение противоположности между Христом и миром, проникновение Христа во все клетки мира, свободное принятие Христа всеми частями мира. Антагонизм между миром и Христом есть историческая аберрация. Спаситель мира не может быть врагом мира. Христос учил искать Царства Божьего и не искать того, что в мире. Причина в том, что Царство Божие и есть подлинный мир, полнота бытия, а то, что в мире, есть призрак и бедность.
Мир имеет два смысла: мир как творение, отпавшее от Творца и обоготворившее себя, призрачный и бедный, и мир как творение, соединенное с Творцом, реальный и богатый. Все, что есть ценного в нашем мире, принадлежит к миру реальному и богатому, который Христос пришел не уничтожить, а утвердить навеки.
Спасение мира есть вытеснение зла в сферу небытия, утверждение мира истинного и уничтожение мира ложного. Лживый, призрачный мир есть зло и небытие. Он достоин лишь огня. Но весь истинный, реальный мир спасется, ничто в нем не погибнет. Мир спасется во всей полноте своего бытия, но то, что есть небытие в мире, мир лживо-призрачный, спастись не может и не должен. Он может лишь сгореть. Все в мире вольно освободиться от зла и спастись, но само зло спастись не может.
Страдающий и жаждущий спасения достоин сострадания. Но не может быть сострадания к злу. В оригенизме, старом и новом, в отрицании ада и утверждении всеобщего спасения есть, расслабляющий филантропизм и сказывается гностическое бессилие решить проблему зла. Идея ада оправдывается свободным достоинством человека, так как свободный человек не может и не хочет быть спасенным насильственно. Мир сотворен для свободных, для сильных духом. Это попытка вне Бога и Царства Божьего утвердить зло. Но вне Бога и Царства Божьего нет ничего, и быть ничего не может, кроме ничтожества, лжи, фальсификации, небытия. За стенами Вселенской Церкви ничего не должно остаться, кроме небытия.

   12. Полнота: Духовное + Светское. Новая религиозная душа войдет в Церковь не для отрицания творчества жизни, а для ее освящения. С ней войдет весь пережитой опыт, все подлинные мирские богатства. Тем и отличается новая религиозность, нарождающаяся в мире, что Церковь для нее есть премудрая мировая душа, в которую входит не только вся полнота "духовного", но и вся полнота "светского".

Статья адаптирована SafonovProduction
https://www.youtube.com/@safonovproduction3385

О достоинстве христианства и недостоинстве христиан

open-heaven — Tue, 13 May 2025 08:37:22 GMT

О достоинстве христианства и недостоинстве христиан
(Николай Бердяев. Париж: YMCA-Press, 1928.)

1. Тест выносливости веры. У Боккаччо есть рассказ о еврее, которого его друг христианин хотел обратить в христианство. Еврей склонялся к принятию христианства, но для окончательного решения хотел съездить в Рим и там посмотреть на поведение папы и кардиналов, увидеть жизнь людей, стоящих во главе Церкви. Христианин, обращавший еврея в христианство, испугался и решил, что все его старания пропали даром, так как еврей, конечно, не пожелает креститься после того, как увидит все безобразия, которые совершаются в Риме. Еврей поехал и увидел лицемерие, растление, обжорство, корыстолюбие, которые в те времена господствовали при папском дворе среди римского духовенства. И вот результат этого испытания получился неожиданный.

Еврей вернулся, и друг его христианин со страхом спрашивает о впечатлении от Рима. Ответ получился самый неожиданный и очень глубокий по своему смыслу. Если христианская вера могла выдержать все безобразия и мерзости, которые он видел в Риме, если, несмотря на все это, она укрепилась и распространилась, то, значит, это истинная вера. Еврей окончательно стал христианином.

2. Христиане – проблема христианства. Что бы ни имел в виду сам Боккаччо, но в рассказе этом указывается настоящий путь к защите христианства. Самое большее возражение против христианства - сами христиане. Христиане соблазняют тех, которые хотят вернуться к христианской вере. Этим аргументом против христианства особенно злоупотребляют в наше время. О христианстве судят по христианам в наш маловерный век, век широко распространенного неверия. В прежние века, в века веры, о христианстве судили прежде всего по его вечной истине, по его учению, по его заветам. Но наш век слишком поглощен человеком и человеческим.

Плохие христиане заслонили собой христианство. Дурные дела христиан, их искажение христианства, их насилия более интересуют, чем само христианство. Они более бросаются в глаза, чем великая истина христианства. И о самом христианстве многие люди нашего века начинают судить по христианам, и христианам ненастоящим, внешним, выродившимся. Христианство есть религия любви, но судят о ней по злобе и ненависти христиан. Христианство есть религия свободы, но судят о ней по насилиям, которые совершали христиане в истории. Христиане компрометируют христианство, соблазняют малых сих.

3. Ниже в поступках – выше в достоинстве. Нередко указывают на то, что представители других религий - буддисты, магометане, евреи - лучше христиан, лучше исполняют заветы своей религии. Указывают и на совсем неверующих, даже атеистов и материалистов, которые часто бывают лучше христиан, большими идеалистами в жизни, более способными на жертвы. Но ведь все недостоинство, вся низость многих христиан в том и заключается, что они не исполняют заветов христианства, изменяют им и извращают их. О низости христиан судят по высоте христианства, по несоответствию этой высоте. Как же можно осуждать христианство из-за недостоинства христиан, когда самих христиан осуждают за несоответствие достоинству христианства!

Это есть явное противоречие в такого рода суждениях. Если последователи других религий нередко бывают лучше христиан, лучше исполняют заветы своей религии, то именно потому, что заветы других религий легче исполнить, вследствие исключительной высоты христианства. Легче быть магометанином, чем христианином. И если христианин будет таким, как магометанин, которого ставят в пример христианину, то он будет очень плохим христианином, не исполняющим заветов Христа. Труднее всего осуществить в жизни религию любви, но от этого сама религия любви не менее высока и истинна. Христианство не виновато в том, что правду его не исполняют и не осуществляют в жизни. Христос не виноват в том, что заветы Его попирают.

4. Легкое земное и трудное небесное. Верующие евреи, преданные своей вере, любят указывать на то, что огромное преимущество еврейской религии - в исполнимости ее заветов. Еврейская религия более приспособлена к человеческой природе, более осуществима, более соответствует целям земной жизни и требует меньших жертв. Христианская религия - самая трудная, самая неосуществимая, наиболее противодействующая человеческой природе и требующая жертв непосильных.
Представители еврейской религии считают христианство религией мечтательной, для жизни непригодной и потому вредной. Мы часто измеряем нравственные достоинства людей по их вере и по их идеалу. Если материалист по своему миросозерцанию оказывается хорошим человеком, преданным своей идее, способным для нее приносить жертвы, то он уже поражает своей высотой и его ставят в пример. Но христианину безмерно трудно стоять на высоте своей веры, своего идеала, ибо он должен любить врагов своих, нести крест свой, должен героически сопротивляться соблазнам мира, чего не должен делать ни верующий еврей, ни магометанин, ни материалист. Христианство направляет жизнь нашу по линии наибольшего сопротивления, жизнь христианина есть самораспятие.

5. Открытое внешнее и сокрытое внутреннее. Часто говорят, что христианство не удалось, не осуществилось в исторической жизни. И это считают аргументом против христианства. Не только христиане компрометируют христианство, его компрометирует история христианства, история Церкви. И нужно правду сказать, что чтение книг по истории Церкви может быть очень соблазнительным для маловерных. Книги эти говорят о борьбе человеческих страстей и интересов в христианском мире, об извращении и искажении христианской правды в сознании грешного человечества. Они нередко изображают историю церковной жизни очень похожей на историю государств, дипломатических отношений, войн и т. п.

Внешняя история церковной жизни бросается нам в глаза и легко поддается изложению, о ней можно рассказывать в доступной для всех форме. Внутренняя же духовная жизнь Церкви, обращение людей к Богу, достижение святости, не так бросается в глаза, и о ней труднее рассказать. Она остается как бы скрытой за внешней историей, задавленной ею.

Люди легче замечают дурное, чем хорошее. Они более восприимчивы к внешней стороне жизни, чем к жизни внутренней. Мы легко узнаем о людях с внешней стороны: как они занимаются торговлей или политикой, как ведут себя в жизни семейной или общественной. Но много ли мы думаем о том, как люди молятся Богу, как протекает их внутренняя духовная жизнь, их духовная борьба со своей греховной природой, как обращены они к миру божественному?

Часто мы об этом ничего не знаем и даже не подозреваем о существовании духовной жизни у людей, с которыми встречаемся, или знаем только о людях близких нам, которых мы любим и к которым особенно внимательны. Во внешней жизни, раскрытой для всех, мы легко обнаруживаем действие греховных страстей. А какие за этой внешней жизнью скрыты борения духа, взлеты к Богу, мучительные усилия осуществить Христову правду, мы не знаем или не хотим знать. Нам заповедано не осуждать ближних, но мы постоянно осуждаем их по их внешним делам, по выражению лиц, не вникая в их внутреннюю жизнь.

6. Организация и перерождение. И об истории христианского человечества нельзя судить по внешним делам, по человеческим грехам и страстям, искажающим образ христианства. Мы всегда должны помнить, что пришлось преодолевать христианским народам в их истории, с каким мучительным трудом нужно было им побеждать свою ветхую греховную природу, свое исконное язычество, свое древнее варварство, свои полузвериные инстинкты.

Христианству приходилось перерабатывать материю, которая оказывала страшное сопротивление христианскому духу. Нужно было воспитывать в любви тех, которые полны были инстинктов насилия и жестокости. Христос пришел спасать больных, а не здоровых, грешников, а не праведников. И род человеческий, принявший христианство, есть больной и грешный род. Церковь Христова совсем не призвана к внешней организации жизни и к внешней, насильственной победе над злом. Она ждет всего от внутреннего, духовного перерождения, от взаимодействия человеческой свободы и божественной благодати. Христианство по природе своей не может насильственно уничтожить радикальное зло человеческой природы.

7. Перемены: насилием или перерождением? Бог терпит зло, не уничтожает его насильственно, а лишь пользуется злом для целей добра. Именно Христова правда не может быть насильственно осуществлена. Коммунизм хочет осуществить свою правду путем насилия, отрицает свободу духа, потому что отрицает дух, и потому ему легче осуществить эту правду. Вот почему несостоятелен аргумент против христианства, основанный на неудаче христианства в истории.

К Царству Божьему нельзя принудить, нельзя осуществить его без духовного перерождения. Христианство есть религия Креста, оно признаёт смысл страдания. Христос призывает нас взять свой крест и нести его, нести тяготу и бремя грешного мира. Осуществление Царства Божьего на земле, земного счастья и земной справедливости без креста и страдания есть великая ложь для христианского сознания. Это - один из соблазнов, отвергнутых Христом в пустыне, когда Ему показано было Царство мира сего и предложено поклониться ему.

8. Перемены: чьими стараниями? Христианство совсем и не обещает необходимого своего осуществления и торжества на земле. Христос даже сомневается, найдет ли веру на земле, когда придет в конце времен, предсказывает оскудение любви. Лев Толстой думал, что легко осуществить заповеди Христа, что достаточно для этого лишь осознать их истинность. Но это была ошибка его слишком рассудочного сознания, для которого была закрыта и тайна свободы, и тайна благодати. Это был оптимизм, противоречащий глубокой серьезности и трагичности жизни.

Апостол Павел говорит: "Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которое не хочу, делаю. Если же делаю то, чего не хочу, уже не я делаю то, но живущий во мне грех" (Рим, 7: 19 - 20). Вот свидетельство величайшего из христиан, который открывает нам глубину человеческого сердца. Отсюда понимаем мы, что "неудача христианства" есть человеческая неудача, а не Божья неудача.

9. Принципы и факты. Христианское человечество в своей истории совершило троякую измену христианству. Сначала оно извращало христианство и плохо его осуществляло. Потом оно совсем отпало от христианства. Наконец, что было самой большой низостью, оно начало проклинать христианство за то дурное, что оно само делало в христианской истории.

Когда критикуют христианство, то критикуют грехи и пороки христианского человечества, критикуют извращение и неисполнение Христовой истины человеком. Вот из-за этих-то человеческих грехов, пороков и извращений и отпали от христианства. Тот же человек извращает христианство, а потом восстает против этого извращения, как против самого христианства.

В словах Христа, в Христовых заветах, в Священном Писании и предании, в учении Церкви, в жизни святых вы не найдете всего того, против чего возражают критики христианства. Нужно сопоставлять идеальный принцип с идеальным принципом, реальный факт с реальным фактом. Можно защищать и коммунизм, указывая на то, что на практике он плохо осуществлен и извращен, подобно тому как и христианство на практике очень плохо осуществлялось и искажалось. Коммунисты проливают кровь, насилуют, лгут для осуществления своих целей. Но и христиане много проливали крови, насиловали и лгали для осуществления своих целей. Уравнивать на этом основании коммунизм и христианство было бы очевидной ошибкой.

В Евангелии, в заветах Христа, в учении Церкви, в образах святых, вы найдете благую весть о пришествии Царства Божьего, призыв к любви, к кротости, к самопожертвованию, к служению ближнему, к чистоте сердца. Вы не найдете призывов к насилию, к злобе, к мести, к ненависти, к корысти. У Маркса же, вдохновившего коммунизм, в самой его теории, в его идеологии вы найдете призывы к насилию, к злобной ненависти одного класса к другому, к мести, к корыстной борьбе за свои интересы. Вы ничего не найдете о любви, самопожертвовании, кротости, духовной чистоте.

Христиане в истории и насиловали, и злобствовали, и мстили, и проявляли корысть. Они нередко прикрывались именем Христа, но никогда в этом случае не исполняли заветов Христа. Противники христианства любят указывать на то, что христиане так часто прибегали к кровавым насилиям для защиты и распространения христианской веры. Факт сам по себе бесспорен. Но доказывает он лишь то, что христиане были полны страстей, что природа их не была просветленна, что своей греховностью они искажали самое правое и святое дело и не понимали, какого они духа. Когда Петр, желая защитить Иисуса, извлек меч свой и, ударив раба первосвященника, отсек ему ухо, то Иисус сказал: "Возврати меч свой в его место, ибо все, взявшие меч, мечом погибнут" (Матф., 26: 51-52).

10. Борьба: божественное и человеческое. Божественная истина христианства преломляется в греховной природе человека, в ограниченном его сознании. Христианское откровение и христианская жизнь предполагают не только бытие Бога, но и бытие человека. Человек, хотя и просветляется светом благодати, исходящей от Бога, но он самый свет Божий принимает сообразно устройству своего духовного глаза, и налагает на Божественное откровение границы своей природы, своего сознания.

Христианская истина не только ограниченно воспринималась людьми, но и извращалась. Извращали и самое понятие Церкви. Церковь понимали внешне, отождествляли ее с иерархией, с обрядом, с грехами христиан-прихожан, видели в ней прежде всего учреждение. Более глубокое и внутреннее понимание Церкви, как духовного организма, как мистического Тела Христова, отодвигалось на второй план, было доступно немногим.

Всегда нужно помнить, что в Церкви есть божественная и есть человеческая сторона. Жизнь Церкви есть богочеловеческая жизнь, взаимодействие Божества и человечества. Божественная основа Церкви - вечна и непогрешима, свята и чиста. Она не может быть искажена, и врата адовы не одолеют ее. Божественная сторона Церкви - сам Христос, Глава Церкви, евангельское нравственное учение, основные начала нашей веры и догматы Церкви, таинства, действие благодати Духа Святого в Церкви.

Но человеческая сторона Церкви погрешима и изменчива. В ней, в самом церковном человечестве, могут быть извращения, болезни, упадок, охлаждение. Как может быть и творческое движение, развитие, обогащение, возрождение. Грехи церковного человечества, церковной иерархии не являются грехами Церкви, взятой в ее божественной сущности, и нисколько не умаляют святости самой Церкви. Христианство сопротивляется человеческой природе, требует ее просветления и преображения. А человеческая природа сопротивляется христианству, пытается исказить его. Происходит постоянная борьба между божественным и человеческим, в которой то божественное просветляет человеческое, то человеческое искажает божественное.

Человеческая природа, пораженная первородным грехом, очень маловместительна. Она с трудом вмещает божественную истину христианства, с трудом понимает Богочеловеческую правду, возвещенную явлением Христа-Богочеловека. Христос учит любить Бога и любить ближнего, человека. Любовь к Богу и любовь к человеку, к живому человеческому существу, связана между собой неразрывно. "Если мы любим друг друга, то Бог в нас пребывает, и любовь Его совершенна есть в нас" (1 Ин. 4: 12). Христос был Сын Божий и сын человеческий. Он открыл нам совершенное соединение Бога и человека, открыл человечность Бога и божественность человека.

Но природный человек с трудом воспринимает эту полноту Богочеловеческой любви. Он воспринимает Истину по частям, поворотами. То он поворачивается к Богу и отворачивается от человека, он готов любить Бога, но к человеку относится с нелюбовью, с равнодушием, с жестокостью. Так было в Средние века. То он поворачивается к человеку, готов любить человека и служить ему, но отворачивается от Бога и враждует против самой идеи Бога, как вредной и противной благу людей. Так было в Новое время, в гуманизме, в гуманистическом социализме. И разорвав Богочеловеческую истину, оторвав любовь к человеку от любви к Богу, люди нападают на христианство, обвиняют христианство в том, в чем сами виноваты.

11. Божественное и человеческое: исторический экскурс. Когда нападают на христианство Средних веков, укоряют христианскую веру кострами инквизиций, насилиями над совестью, фанатизмом и нетерпимостью, жестоким отношением к человеку. Средневековому католичеству свойствен был ложный теократический принцип, согласно с которым Церковь мыслилась слишком схожей с государством, и папам приписывалась власть над миром. Но не Католическая Церковь повинна в средневековой жестокости и нетерпимости, а варварская природа человека. Мир средневековый был варварский мир, полный жестокими и кровавыми инстинктами. Церковь пыталась организовать этот варварский мир, склонный к анархии, смягчить его жестокие инстинкты, христианизировать его. Но это всегда удавалось Церкви лишь отчасти, так как сопротивление непросветленной человеческой природы было слишком велико.

Средневековый мир формально считался христианским, но по существу был полухристианским, полуязыческим. В этом было повинно не христианство, которое не могло ведь насильно сделать мир христианским. Сама церковная иерархия в массе своей была греховной, вносила в жизнь Церкви человеческие страсти, была властолюбива и нередко извращала Христову Истину. Но в этом опять-таки не сама Христова Истина была повинна. Это была вина христиан, а не христианства.

Божественная основа Церкви оставалась нетронутой, неискаженной людьми и просветляющей людей. Евангельский голос Христа звучал с прежней чистотой. Без Церкви, без христианства, варварский и жестокий средневековый мир захлебнулся бы в крови, духовная культура погибла бы окончательно. Ведь античная, греко-римская культура в высших своих достижениях была сохранена Церковью и передана новому времени.

Единственные ученые, философы, культурные люди Средневековья были монахи.
Благодаря христианству мог образоваться и тип рыцаря, в котором были смягчены и облагорожены варварство и грубость. Да и само природное варварство средневекового человека иногда было лучше механичности современного цивилизованного человека.

Православная же Церковь не знала инквизиции, не знала такого рода насилий в делах веры и совести, несвойствен был ей фанатизм. Насилия у нас исходили главным образом от государственной власти. И исторический грех Православной Церкви (с ее человеческой стороны) был в ее слишком большой подчиненности государственной власти. Человеческие грехи и извращения были и в Католической, и в Православной Церкви. Но недостатки христианства в мире были всегда недостатками христиан, недостатками человеческими, а не Божьими, неудача христианства была неудачей человеческой, а не Божьей. Если вы не осуществляете правды и искажаете правду, то виноваты вы, а не правда.

Об истине нельзя судить по людям, да еще по худшим из людей. Нужно посмотреть прямо в лицо Истине и увидать исходящий от нее свет. В людских же отражениях об Истине нужно судить по лучшим, а не худшим. О христианстве нужно судить по апостолам и мученикам, подвижникам и святым, а не по огромной массе полухристиан, полуязычников, которые все делают, чтобы исказить образ христианства в мире.

Два великих испытания были посланы христианскому человечеству в мире - это испытание гонением и испытание торжеством. Первое испытание, испытание гонением, христиане выдержали и дали образы мучеников и героев. Христиане выдержали его в самом начале существования христианства, когда они подверглись гонению со стороны Римской империи, они выдерживают его и в наши дни, когда в России подвергает гонению христиан коммунистическая власть.

Но много труднее выдержать испытание торжеством. Когда император Константин склонился перед Крестом и христианство стало религией господствующей, государственной, тогда начался длинный период испытания торжеством. И это испытание христиане выдержали не так хорошо, как испытание гонением. Христиане нередко сами превращались из гонимых в гонителей, соблазнялись царством мира сего, господством над миром. Тут и внесли христиане те искажения христианства, которые стали предметом обвинения против него. И христианство опять-таки не виновато в том, что люди не сумели вынести радости его торжества в мире и торжество это превратили в искажение самого образа христианства. И еще раз был распинаем Христос теми, которые почитали себя Его слугами на земле и не понимали, какого они духа.

12. Церковь: сущность и ожидания. Люди нашего времени, далеко ушедшие от христианства, часто думают, что христианская Церковь должна состоять из людей совершенных, из святых, и осуждают Церковь за то, что в ней столько людей грешных, несовершенных, столько плохих христиан. Но это есть непонимание природы Церкви. Это - забвение ее сущности. Церковь и существует прежде всего для грешников, для несовершенных, для погибающих.

Церковь всегда нисходит в грешный мир и действует среди стихий мира, погруженных в грех. Церковь - небесная по своему происхождению и вечная по своей основе, но она действует на земле и во времени. Она не остается на высотах, вдали от грешного мира, корчащегося в муках. Она прежде всего должна помочь этому миру, спасать его для вечной жизни, подымать его до неба. Сущность христианства - в соединении вечности и времени, неба и земли, божественного и человеческого; а не в отделении от времени, от земли, от человеческого. Временное, человеческое должно быть не отрицаемо и отвергнуто, а просветлено и преображено.

В первые века христианства было сектантское движение в Церкви - так называемый монтанизм, который утверждал, что Церковь состоит исключительно из совершенных и святых. Оно требовало извержения из Церкви грешников и несовершенных. Церковь для монтанистов была общиной людей, получивших особые дары Духа Святого. Таким образом большая часть грешного христианского человечества оказывалась вне Церкви. Подлинное церковное сознание осудило монтанизм и утвердило понимание Церкви как Церкви спасающихся грешников.

Святые являются оплотом и опорой Церкви, но не из них только состоит Церковь. К ней принадлежит человечество во всех ступенях совершенства, человечество, спасающееся от грехов. Церковь на земле есть Церковь воинствующая, борющаяся со злом и грехом, но не прославленная еще. Христос сам был с мытарями и грешниками, и Его осуждали за это фарисеи. И Церковь Христова должна быть подобна Христу. Она не может быть только с чистыми и совершенными. Она прежде всего должна быть с погибающими. Христианство, признающее одних чистых и совершенных, было бы христианством фарисейским. Сострадание, снисхождение, милосердие к ближним со всеми их грехами и несовершенствами есть дело христианской любви, есть требование христианского совершенства. Осуждение христианства за ту земную грязь, которая прилипла к Церкви в ее историческом пути, есть фарисейство. Да и вряд ли сами осуждающие так уж чисты и совершенны.

13. Требования к себе и к другим. Монтанизм есть пример ложного максимализма в христианстве. Но такого рода максимализм обнаруживает свою нехристианскую природу. Он всегда есть недостаток любви и духовная гордость, есть ложный морализм. Ложь максимализма заключается в том, что вы ставите максимальные требования не себе, а другим людям. Вы осуждаете других людей за то, что они не осуществили максимальной чистоты, совершенства, святости, а сами же этой максимальной чистоты, совершенства, святости и не думаете осуществлять. Те же, которые действительно достигали максимального совершенства и святости, обыкновенно не осуждали других. Святые, старцы очень снисходительны к людям. Максимальные требования нужно ставить прежде всего себе, а не другим. Максимальные требования к другим есть обыкновенно лицемерие и фарисейство.

Христианство есть религия любви, и оно соединяет в себе суровость, строгость, максимальную требовательность прежде всего к себе, со снисходительностью, милосердием и мягкостью в отношении к ближним. Те же, которые осуждают христианство на основании грехов христиан, совсем не хотели бы сами осуществлять высшие требования христианства, даже и не пробуют это делать. Для современных людей эти осуждения являются лишь предлогом для выражения их вражды к христианству и для оправдания их измены христианству. Они прикрываются фальшивым морализмом.

14. Ложь ожиданий и истина стараний. Ложь думать, что легко осуществить заветы Христа и что христианство не истинная религия, потому что христиане плохо осуществляли заветы своей религии. Но не меньшая, еще большая ложь думать, что не нужно и пытаться осуществлять христианство во всей полноте жизни, что не нужно и стремиться к совершенству, подобному совершенству Отца Небесного, так как все равно первородный грех не допустит осуществления совершенства.

В каждое мгновение своей жизни христианин должен стремиться к совершенству, подобному совершенству Отца Небесного, к Царству Божьему. Вся жизнь христианина должна стоять под этим знаком. Ищите прежде всего Царства Божьего, и все остальное приложится вам. Нельзя парализовать волю к совершенству, к правде Божьей, к Царству Божьему на том основании, что человеческая природа греховна и что все равно совершенство на земле недостижимо. Человек должен осуществлять Божью правду, независимо от того, осуществится ли она в полноте жизни.

Пусть очень немногие осуществляют правду Христову, пусть человек осуществляет ее лишь в один час своей жизни, от этого не менее она должна осуществляться. Постоянные укоры людей за то, что верующие не осуществляют христианства в жизни, переходящие в отрицание самого христианства, есть лицемерие. Но не меньшее лицемерие есть и отказ от осуществления правды Христовой на том основании, что все равно она неосуществима. Истинный путь и есть усилие осуществить правду Христову и искание Царства Божьего при неосуждении других и ближних.

15. Гонимые – гонители – гонимые. Христианство было очень искажено тем, что оно было господствующей, государственной религией, и Церковь соблазнялась мечом кесаря, к которому прибегала для насилий над теми, которых вера была иной, не согласной с верой господствующей. Поэтому в сознании многих людей христианство перестало быть религией Креста, с христианством связывался образ гонителя, а не гонимого. Христианство слишком многими принималось как освящение языческого быта без подлинного просветления и преображения. Но теперь наступают времена, когда христианство вновь становится гонимым, и потому требуется от христиан больше героизма и жертвенной любви, больше цельности и сознательности в исповедании своей веры. Наступают времена, когда христиане перестанут быть соблазном на пути к христианству.

16. Утопизм и трезвость. Христианская вера призывает нас искать превыше всего Царства Божьего и божественного совершенства. Но христианской вере чужды мечтательность и утопизм, чужд ложный максимализм. Христианство реалистично, и святые отцы всегда призывали к духовной трезвости. Христианское сознание видит все трудности, стоящие на пути совершенной жизни. Оно знает, что Царство Божье нудится (то есть необходимо приложить усилия, чтобы достичь Царствия Небесного).
Христианство прежде всего призывает нас всегда идти от внутреннего к внешнему, а не от внешнего к внутреннему. Никакими внешними, насильственными путями нельзя достигнуть совершенной жизни, личной и общественной. Необходимо внутреннее духовное перерождение. Внутреннее же духовное перерождение есть дело свободы и благодати - никогда не необходимости и принуждения. Совершенных христиан и совершенного христианского общества нельзя создать никаким принудительным способом. Необходимо действительное, реальное изменение душ людей и душ народов.

17. Христианство: искупление и достижение. Отвержение христианства, основанное на несовершенстве и дурных свойствах христиан, есть в сущности, незнание и непонимание первородного греха. Для тех, которые сознают первородный грех, делается понятным, что недостоинство христиан может лишь подтвердить, а не опровергнуть достоинство христианства.

Христианство есть религия искупления и спасения от греха, христианство возвещает истину о том, что мир во зле лежит, и человек греховен. Разные другие учения думают, что можно достигнуть совершенной жизни без действительной, реальной победы над злом. Но христианство этого не думает, христианство требует реальной, духовной победы над злом, духовного перерождения. Оно радикальнее других учений и требует большего.

18. Восстание: внешнее против внутреннего. Самой отрицательной стороной христианства в истории было то, что слишком многое, и многие носили внешние христианские вывески и знаки, но не были реально христианскими. Нет ничего отвратительнее лжи, притворства и лицемерия. Это и вызвало против себя протест и восстание. Государство называлось христианским и носило символы и знаки христианства, но реально христианским не было.

То же можно было бы сказать о христианском быте, о христианской науке и искусстве, о христианском хозяйстве и праве, о всей христианской культуре. Всё именовало себя христианским, но этому наименованию не соответствовало реальное преображение и просветление. Христианством оправдывали даже эксплуатацию человека человеком в жизни социальной, защищали богатых и сильных мира сего. Ветхий языческий человек, в котором клокотали греховные страсти, жил в христианском мире и призван был к христианскому строительству жизни.

Церковь внутренне воздействовала на него, но не могла насильственно победить его ветхой греховной природы. Это есть процесс внутренний, сокровенный и не бросающийся в глаза. Царство Божье приходит неприметно. В христианском мире накопилось много лицемерия и лжи, много условностей и риторики.

Это не могло не вызвать против себя восстания. Восстание против христианства и отпадение от христианства нередко бывало лишь правдивым желанием, чтобы все внешнее походило на внутреннее. Если внутри нет христианства, то и вовне его не должно быть. Если государство, общество, культура внутренне не христианские, то не нужно их и называть христианскими, не нужно притворяться и лгать.

19. Лицемерие: христианское - нехристианское. В этом протесте была и своя хорошая сторона - нелюбовь ко лжи, любовь к правде. Но наряду с правдивостью и искренностью, с протестом против лжи и лицемерия обнаруживается и новая ложь, новое лицемерие. На том основании, что люди и общество были не реально, не действительно, притворно, лицемерно и внешне христианскими, начали утверждать, что само христианство есть неправда и ложь. И зло людей начали считать злом самого христианства. И при этом, конечно, себя стали считать стоящими на большей высоте, более совершенными и исповедующими более истинное миросозерцание.

Вместо лицемерия христианского образуется лицемерие антихристианское. Противники христианства думают, что они лучше христиан, что они более просвещенны и лучше знают истину. В действительности же они соблазнившиеся миром люди, которые отреклись от истины, потому что были более поражены людскими искажениями истины, чем самой истиной. Они хуже христиан, потому что утеряли чувство греха. Ницше страстно враждовал против христианства, потому что видел лишь выродившихся внешних христиан, христианства же самого не видел и не понимал.

20. Душа со Христом. Христианский мир переживает кризис, который потрясает его до самых первооснов. Христианство внешнее, притворное, лживо-риторическое не может более существовать, оно кончает свой век. Соединение обрядоверия с языческой неправдой жизни уже невозможно. Наступает век подлинного реализма, когда раскрываются первичные реальности жизни и спадают все внешние покровы, когда душа человеческая непосредственно ставится лицом к лицу с тайнами жизни и смерти. Условности внешнего быта, политические и государственные формы, условная внешняя мораль, отвлеченные идеологические теории теряют уже свое прежнее значение. Человеческая душа хочет проникнуть в глубину самой жизни, хочет знать самое существенное и нужное, хочет жить истиной и правдой.

В наше время под влиянием всех пережитых потрясений нарождаются души, которые прежде всего хотят ничем не прикрытой и не искаженной правды. Человек устал от лжи, от условностей, от внешних знаков и форм, подменивших настоящие реальности жизни. И душа человеческая хотела бы увидать истину христианства без посредства той лжи, которую привнесли в нее христиане, хотела бы приобщиться к самому Христу. Из-за христиан забыли о Христе, перестали Его видеть.

Христианское возрождение и будет прежде всего обращением к Христу, к самой Христовой истине, освобожденной от человеческих искажений и приспособлений. Сознание непреодолимости первородного греха не должно ослабить в человеке сознание своей ответственности за дело Христово в мире и парализовать энергию в служении этому делу. Реальное осуществление христианства, Христовой правды и Христовых заветов представляется иногда людям непосильной, безнадежной задачей. Но ведь само христианство учит нас тому, что одними человеческими силами оно не может быть осуществлено в жизни. Невозможное для человека возможно для Бога. Верующий в Христа знает, что он не один, что сам Христос с ним, и что правду Христову он призван осуществлять в жизни вместе с самим Христом, своим Спасителем.

Статья адаптирована SafonovProduction
https://www.youtube.com/@safonovproduction3385

Коммунизм и христианство

open-heaven — Mon, 31 Mar 2025 11:22:38 GMT

Коммунизм и христианство
(Николай Бердяев «Истоки и смысл русского коммунизма». Глава 7.)

1. Воинственность коммунизма. Вопрос об отношении коммунизма к религии и особенно к христианству требует особого рассмотрения. Непримиримое враждебное отношение коммунизма ко всякой религии не есть явление случайное: оно принадлежит к самой сущности коммунистического миросозерцания. Коммунистическое же государство есть диктатура миросозерцания. Коммунистический строй есть крайний этатизм. В нем государство тоталитарно, абсолютно. Он требует принудительного единства мысли.
Коммунизм воздвигает гонения на все церкви. Коммунисты исповедуют воинствующий атеизм, и они обязаны вести антирелигиозную пропаганду. Коммунизм, не как социальная система, а как религия, фанатически враждебен всякой религии и более всего христианской.

2. Религиозность коммунизма. Он сам хочет быть религией, идущей на смену христианству. Он претендует ответить на религиозные запросы человеческой души, дать смысл жизни. Коммунизм целостен: он охватывает всю жизнь. Он не относится к какой-либо социальной области. Поэтому его столкновение с другими религиозными верованиями неизбежно.
Нетерпимость, фанатизм всегда имеют религиозный источник. Никакая научная, чисто интеллектуальная теория не может быть столь нетерпима и фанатична, как религиозное верование. Коммунизм эксклюзивен.
Огромную роль тут играет русский религиозный темперамент, русская сектантская и раскольничья психология. Но непримиримое, воинствующее отношение к религии было предопределено самим Марксом. Маркс сказал в "Введении к критике философии права Гегеля", что "религия есть опиум для народа". Маркс думал, что для освобождения рабочего класса, а, следовательно, и всего человечества, нужно вырвать из человеческого сердца религиозное чувство. Маркс говорил: "Не религиозная свобода совести, а освобождение совести от религиозного суеверия".

3. Исторический экскурс. Религиозные верования отражают человеческое рабство: рабство у стихийных сил природы и иррациональных сил общества. Они существуют лишь до тех пор, пока человек, социальный человек, не овладел окончательно стихийными и иррациональными силами, окружившими его таинственностью. В своих мыслях о религии Маркс был учеником Фейербаха, но развивал мысли Фейербаха в социальном направлении. Фейербах был самым гениальным атеистическим философом XIX века, очень острым и много давшим для антропологической философии вообще. Фейербах, как известно, хотел превратить теологию в антропологию. Для него не человек создан по образцу и подобию Божьему, а Бог создан по образу и подобию человеческому.
Религия есть лишь выражение высшей природы человека, которая отымается, отчуждается от человека и переносится в трансцендентную, потустороннюю область. Религия обеднила, ограбила человека. Бедный человек имеет богатого Бога. Все богатства перенесены на Бога, сообщены Ему. Вера в Бога выражает слабость, бедность, рабство человека. Человек сильный, богатый, свободный не нуждался бы в Боге - он все высшее имел бы у самого себя.
Маркс сделал отсюда тот вывод, что вера в Бога держит пролетариат в слабости, бедности, униженности. Религиозные верования дают иллюзорные, фиктивные утешения, переносят победу в не реальную область и потому мешают реальной победе и освобождению. Победоносный пролетариат отвергнет все иллюзорные, фиктивные, потусторонние утешения. Он реализует победу здесь, на земле. Учение Маркса об иллюзиях сознания, иллюзиях религиозных и идеологических, отражающих рабство и зависимость человека, его слабость и униженность, взято у Фейербаха. Но Маркс придал учению об иллюзорности сознания более резкий, социальный характер.
Ленин был страстным и убежденным атеистом и ненавистником религии. Говорю "атеистом", хотя и не верю в существование чистых "атеистов". Человек есть религиозное животное. Когда он отрицает истинного, единого Бога, он создает себе ложных богов, идолов и кумиров, и поклоняется им. Ленин очень огрубил идею Маркса о религии, как и ленинцы огрубили идеи самого Ленина. Ленин был почти гением грубости - таков его стиль. Для Маркса проблема религии была прежде всего проблемой изменения сознания, связанного, конечно, с социальной борьбой. Для Ленина проблема религии есть почти исключительно проблема революционной борьбы, и ее постановка приспособлена для нужд этой борьбы.
Ленин призывал к "штурму неба". Но в богоборчестве Ленина нет глубины, нет глубинных мотивов Фейербаха или Ницше. Нет того, что раскрывалось у Достоевского, нет внутренней драмы. Мысли Ленина о религии, разбросанные в разных его сочинениях, были собраны и изданы отдельно. Встречаются, например, такие фразы: "Всякий боженька есть труположество". Ленин дает свое определение религии, скорее демагогическое, чем научное: "Религия есть один из видов духовного гнета, лежащего везде и повсюду на народных массах, задавленных вечной работой на других, нуждою и одиночеством". И еще определение: "Религия - род духовной сивухи, в которой рабы капитала топят свой человеческий образ, свои требования на сколько-нибудь достойную человеческую жизнь. Это определение дано было еще в 1905 г.
В советской антирелигиозной пропаганде отведено почетное место Плеханову. Плеханов думал, что рост просвещения приведет к естественному отмиранию религиозных верований. Религия исчезнет сама собой, "самотеком", без страстной борьбы, связанной с насилием. Для Плеханова это был прежде всего вопрос изменения сознания, т. е. вопрос научный и философский. Ленинисты противополагают этому революционную классовую борьбу против религии, борьбу, неизбежно переходящую в гонение.

4. Коммунизм как ортодоксия. Когда политика поставлена под знак ортодоксии, то государство рассматривается как церковь, и неизбежно преследование за верования и мнения. Так было в средневековой христианской теократии, так и в советской, коммунистической теократии, так и в Гитлеровском третьем царстве, так и во всяком государстве, претендующем на тоталитарность. Иоанн Грозный, самый замечательный теоретик самодержавия, создал концепцию православного царства, при которой царь должен заботиться о спасении душ своих подданных. Функции церкви переходят и на государство.
Коммунистическая власть тоже заботится о спасении душ своих подданных, она хочет воспитать их в единоспасающей истине. Она знает истину, истину диалектического материализма. Коммунистическая власть, ничем не ограниченная, движется ненавистью к христианству, в котором видит источник рабства, эксплуатации, тьмы. Коммунисты чрезвычайно невежественны и непросвещенны в вопросах религиозных, но определяются они идейными мотивами, движутся своей собственной религиозной верой.

5. Гибкость и неизменность коммунизма. Коммунистическая власть нередко проявляет большую гибкость в политике. Она бывает очень оппортунистична в международной политике, идет на уступки в политике экономической. Она готова дать некоторую свободу в искусстве и литературе. Коммунизм меняется, эволюционирует, национализируется, делается более культурным. Коммунистический быт обуржуазивается.
Но есть область, в которой коммунизм неизменен, беспощаден, фанатичен и ни на какие уступки не идет. Это - область миросозерцания, философии, а, следовательно, и религии. Вся советская философская литература и литература по антирелигиозной пропаганде - самая беспросветная, самая изуверская и окаменевшая. Догматизм этой литературы превосходит все, что было в христианской теологии. Иногда кажется, что советская власть скорее пойдет на восстановление капитализма в экономической жизни, чем на свободу религиозной совести, свободу философской мысли, свободу творить духовную культуру. Эта ненависть к религии и к христианству имеет глубокие корни в прошлом христианства.

6. Противоречивость коммунизма. Ненависть русских коммунистов к христианству заключает в себе противоречие, которого не в состоянии заметить те, чье сознание подавлено коммунистической доктриной. Лучший тип коммуниста, т. е. человека, целиком захваченного служением идее, способного на огромные жертвы и на бескорыстный энтузиазм, возможен только вследствие христианского воспитания человеческих душ, вследствие переработки натурального человека христианским духом.
Если допустить, что антирелигиозная пропаганда окончательно истребит следы христианства в душах русских людей, если она уничтожит всякое религиозное чувство, то осуществление коммунизма сделается невозможным. Ведь никто не пожелает нести жертвы, никто не будет уже понимать жизни как служение сверхличной цели. И окончательно победит тип шкурника, думающего только о своих интересах. Этот последний тип и сейчас уже играет не малую роль и от него идет процесс обуржуазивания. И тем не менее коммунисты, многим христианству обязанные и основывающие всю свою деятельность на переключении религиозной энергии, т. е. обращения ее на предмет не религиозный, ненавидят христианство и религию вообще.

7. Наивность коммунизма. Коммунизм по своей идее хотел бы осуществить не только справедливость, но и братство в человеческих отношениях, "коммунион" между людьми. Но наивно и смешно думать, что братство между людьми может быть осуществлено путем внешней принудительной социальной муштровки, путем привычки, как говорил Ленин. Для этого нужно действие глубинных духовных сил. Материалистический и атеистический коммунизм или обречен на неудачу и на гибель, или на создание общества, подобного механизму, в котором нельзя уже будет различить человеческого образа.

8. Христианство как исток коммунизма. С большим основанием можно сказать, что коммунизм имеет христианские или иудео-христианские истоки. У пророков, в Евангелии, в апостольских посланиях, у большей части учителей церкви мы находим осуждение богатства и богатых, отрицание собственности, утверждение равенства всех людей перед Богом. У Василия Великого и особенно у Иоанна Златоуста, можно встретить такие резкие суждения о социальной неправде, связанной с богатством и собственностью, что перед ними бледнеют Прудон и Маркс. Иоанн Златоуст был совершенный коммунист, хотя это был, конечно, коммунизм не капиталистической, не индустриальной эпохи.
Скоро началась эпоха, когда христианство было приспособлено к царству кесаря своего времени. Было сделано открытие, что христианство не есть только истина, от которой может сгореть мир, но что оно может быть социально полезно для устроения царства кесаря. Христиане, иерархи, епископы, священники начали защищать господствующие классы богатых, власть имущих. Сделаны были ложные выводы из учения о первородном грехе, оправдывающие всякое существующее зло и несправедливость. Страдания и стеснения были признаны полезными для спасения души. Это было применимо главным образом к классам угнетенным, обреченным на страдания и стеснения, но почему-то не применено к угнетателям и насильникам. Христианское смирение было ложно истолковано, и этим истолкованием пользовались для отрицания человеческого достоинства, для требования покорности всякому социальному злу. Христианством пользовались для оправдания приниженности человека, для защиты гнета.

9. Два смысла церкви. Нужно всегда помнить, что церковь имеет два разных смысла. Смешение этих двух смыслов в нынешней церкви или отрицание одного из них имеет роковые последствия. Церковь есть мистическое тело Христово, духовная реальность, продолжающая в истории жизнь Христа. Источником ее является откровение, действие Бога на человека и мир. Но церковь есть также социальный феномен, социальный институт. Она связана с социальной средой и испытывает на себе ее влияние, находится во взаимодействии с государством, имеет свое право и хозяйство, и источник ее социальный.
Церковь, как социальный институт, как часть истории, греховна, способна к падению и к искажению вечной истины христианства, выдавая временное и человеческое за вечное и божественное. Церковь в истории есть очень сложный богочеловеческий, а не только божественный процесс, и человеческая ее сторона погрешима. Но вечная истина Христовой Церкви сокровенно действует и через церковь как социальный институт, всегда относительный и погрешимый.

10. Христианство: личность прежде общества. Признание безусловной ценности всякой человеческой личности как образа и подобия Божьего, недопустимость обращения с человеческой личностью как со средством и орудием лежит в основе христианства. Именно христианство учит, что человеческая душа стоит дороже всех царств мира. Христианство бесконечно внимательно ко всякому индивидуальному человеку и к его индивидуальной судьбе. Человек, всегда индивидуальный и неповторяемый, для христианства более первичная и глубокая реальность, чем общество.
Человек может и часто должен жертвовать своей жизнью, но не личностью. Личность в себе он должен реализовать, и жертва есть условие реализации личности. Именно личность призвана к вечной жизни, есть завоевание вечности. Личность есть духовно-религиозная категория и означает задачу, поставленную перед человеком. Личность есть совсем иное, чем индивидуум, который есть категория биологическая и социологическая, подчиненная часть рода и общества. Личность же не может быть частью чего-либо, не только общества, но и мира. Она есть целое. И глубиной своей она принадлежит миру духовному, а не природному.
Вся ограниченность и неправда коммунистической философии связана с непониманием проблемы личности. Это и превращает коммунизм в силу дегуманизирующую, враждебную человеку. Из социалистического общества, из социального класса, пролетариата, делается кумир, идол - а реальный человек отрицается. Марксизм ставит проблему общества, но не ставит проблему человека. Для него человек есть функция общества, техническая функция экономики. Общество есть первофеномен, человек же есть эпифеномен.

11. Коммунизм: две противоположности. Психический тип коммуниста определяется прежде всего тем, что для него мир резко разделяется на два противоположных лагеря: царство света и царство тьмы без всяких оттенков. Царство пролетариата есть светлое царство Ормузда, царство же буржуазии - темное царство Аримана. Представителям светлого царства все дозволено для истребления темного царства.
Фанатизм, нетерпимость, жестокость и насильничество коммуниста ярко выраженного типа определяется тем, что он чувствует себя поставленным перед царством сатаны и не может переносить этого царства. Но при этом он находится в отрицательной зависимости от царства сатаны, от зла, от капитализма и буржуазии. Он не может жить без врага, без отрицательных чувств к этому врагу. Он теряет пафос, когда врага нет. И если врага нет, то врага нужно выдумать. Процессы "вредителей" связаны с этой потребностью создать классового врага. Если бы классовый враг исчез окончательно и коммунизм легко было бы осуществить, то коммунистический пафос тоже исчез бы.

12. Пафос коммунизма: прошлое и будущее. Революционный пафос в значительной степени связан с отрицательным отношением к прошлому. Иногда ставится вопрос, в какой мере коммунизм действительно принадлежит будущему и обращен к будущему. Коммунисты не могут победить ненависти, и в этом их главная слабость. Ненависть всегда обращена к прошлому и всегда зависит от прошлого. Человек, охваченный аффектом ненависти, не может быть обращен к будущему, к новой жизни. Только любовь обращает человека к будущему, освобождает от тяжелой скованности прошлым и является источником творчества новой, лучшей жизни. В коммунистах есть страшное преобладание ненависти над любовью.

13. Коммунизм: правда и неправда. Дух коммунизма, религия коммунизма, философия коммунизма - и антихристианские, и антигуманистические. Но в социально-экономической системе коммунизма есть большая доля правды, которая вполне может быть согласована с христианством, во всяком случае более, чем капиталистическая система, которая есть самая антихристианская. Коммунизм прав в критике капитализма. И не защитникам капитализма обличать неправду коммунизма. Они лишь делают более рельефной правду коммунизма.
Именно капиталистическая система прежде всего раздавливает личность и дегуманизирует человеческую жизнь, превращает человека в вещь и товар. И не подобает защитникам этой системы обличать коммунистов в отрицании личности и в дегуманизации человеческой жизни. Именно индустриально-капиталистическая эпоха подчинила человека власти экономики и денег, и не подобает ее адептам учить коммунистов евангельской истине, что "не о хлебе едином жив будет человек".
Общество должно быть организовано так, чтобы хлеб был для всех и тогда именно духовный вопрос предстанет перед человеком во всей своей глубине. Недопустимо основывать борьбу за духовные интересы и духовное возрождение на том, что хлеб для значительной части человечества не будет обеспечен. Это цинизм, справедливо вызывающий атеистическую реакцию и отрицание духа. Христиане должны проникнуться религиозным уважением к элементарным, насущным нуждам людей, огромной массы людей, а не презирать эти нужды с точки зрения духовной возвышенности. Коммунизм есть великое поучение для христиан, часто напоминание им о Христе и Евангелии, о профетическом элементе в христианстве.

14. Коммунизм и хозяйство. В отношении к хозяйственной жизни можно установить два противоположных принципа. Один принцип гласит: в хозяйственной жизни преследуй свой личный интерес и это будет способствовать хозяйственному развитию целого. Это будет выгодно для общества, нации, государства. Такова буржуазная идеология хозяйства. Другой принцип гласит: в хозяйственной жизни служи другим, обществу, целому и тогда получишь все, что тебе нужно для жизни. Второй принцип утверждает коммунизм и в этом его правота. Совершенно ясно, что второй принцип отношения к хозяйственной жизни более соответствует христианству, чем первый. Первый принцип столь же антихристианский, как антихристианским является римское понятие о собственности. Буржуазная политическая экономия, выдумавшая экономического человека и вечные экономические законы, считает второй принцип утопическим.

15. Коммунизм и мотивация труда. Вполне возможна новая мотивация труда, более соответствующая достоинству человека. Одно ясно: проблема эта не может быть лишь проблемой новой организации общества. Она неизбежно есть проблема новой душевной структуры человека, проблема нового человека. Но новый человек не может быть приготовлен механическим путем. Он не может быть автоматическим результатом известной организации общества.
Новая душевная структура предполагает духовное перевоспитание человека. На проблему перевоспитания коммунизм принужден обратить большое внимание, но у него нет для этого духовных сил. Нельзя создать нового человека и новое общество, объявив хозяйственную жизнь обязательным делом чиновников государства. Это есть не социализация хозяйства, а бюрократизация хозяйства.
Коммунизм в той форме, в какой он вылился в России, есть крайний этатизм. Это есть явление чудовища Левиафана, который на все накладывает свои лапы. Советское государство, как я уже говорил, есть единственное в мире последовательное, до конца доведенное тоталитарное государство.
Более соответствует свободе человеческого духа не монистическая, а плюралистическая социальная система. Монистическая социальная система всегда ведет к тирании и угнетению человеческой личности. Монизм марксистской системы и есть ее главный дефект. Монизм тоталитарного государства во всяком случае несовместим с христианством, он превращает государство в церковь. И предстоит героическая борьба христиан против абсолютных притязаний царства кесаря.

15. Христианство и формы общества. Христианство представляется мне соединимым лишь с системой, которую я назвал бы системой персоналистического социализма, соединяющего принцип личности как верховной ценности с принципом братской общности людей. При этом необходимо делать различие, которого не делает коммунизм, различие между осуществлением справедливости в общественной жизни, предполагающим момент принуждения, и осуществлением братства людей, их подлинного общения, предполагающим свободу человека и действие благодати.
С традиционно-русским характером коммунизма связаны и его положительные и отрицательные стороны: с одной стороны, искание царства Божьего и целостной правды, способность к жертве и отсутствие буржуазности, с другой стороны, абсолютизация государства и деспотизм, слабое сознание прав человека и опасность безликого коллективизма.
Проблематика коммунизма способствует пробуждению христианской совести и должна привести к раскрытию творческого социального христианства не в смысле понимания христианства как социальной религии, а в смысле раскрытия христианской правды в отношении к социальной жизни. Это будет означать освобождение от социального рабства, в котором находится христианское сознание. Мир переживает опасность дегуманизации человеческой жизни, дегуманизации самого человека. Противиться этой опасности может только духовное укрепление человека.
Когда христианство появилось в мире, то оно защитило человека от опасности, связанной с демонолатрией. Человек находился во власти космических сил, терзавших его демонов и духов природы. Христианство духовно сосредоточило человека и подчинило судьбу его Богу. Так подготовлена была возможность власти человека над природой. Теперь христианство опять призвано защитить человека, его целостный образ от вновь терзающей его демонолатрии, от порабощения его старыми космическими и новыми техническими силами. Но это может сделать лишь христианство возрожденное, творческое, верное своему пророческому духу, обращенное к царству Божьему.

Статья адаптирована SafonovProduction
https://www.youtube.com/@safonovproduction3385

Парадоксы свободы в социальной жизни

open-heaven — Mon, 03 Mar 2025 13:11:10 GMT

Парадоксы свободы в социальной жизни
(Николай Бердяев)

1.Свобода и поколения. Во всем мире идет сейчас спор о свободе. Оригинальность этого спора в том, что защитниками свободы являются предшествующие, уже стареющие поколения. Врагами же свободы являются поколения молодые. Это своеобразное явление не должно нас слишком смущать, ибо никакая ценность в существе своем не зависит от процессов времени и от смены эпох и поколений. Быть подавленным такой зависимостью означает рабство духа. Если я признаю свободу великой ценностью и благом, то мое отношение к ней нисколько не изменится от того, что в течение ряда столетий длинный ряд поколений будет ненавидеть свободу.
Вопрос нужно ставить и обсуждать по существу, независимо от господствующих мнений. И когда вы его так поставите, по возможности отрешившись от страстей, то станет ясно, что вопрос о свободе необычайно сложен именно в применении к социальной жизни, что свобода есть сплошной парадокс и полна противоречий.

2. Свобода и направления. Свободу не любят и отрицают многие современные направления: коммунисты, фашисты, немецкие национал-социалисты, некоторые евразийцы. Коммунисты, фашисты, гитлеровцы и прочие отлично признают свободу для себя и чувствуют себя вполне свободно, но только отрицают свободу для других. Все тираны мира признавали и утверждали свободу для себя, но отрицали ее для других. Они были слишком свободны. Они в тиранстве разряжали энергию своей свободы.
То же самое происходит и с классами. Если аристократия бывала враждебна свободе, то это не значит, что она не любила и не хотела свободы для себя. Наоборот, в этом отношении она была очень свободолюбива. Но она отрицала свободу для других классов, для народа, для третьего сословия. Буржуазия тоже очень любит свободу для себя. Она не сознает уже себя сословием, признает универсальное значение за своим классом и потому часто искренне принимает любовь к свободе для себя за любовь к свободе вообще, к свободе для всего человечества. Но в действительности она отрицает свободу для рабочего класса и всякое движение с его стороны склонна считать нарушением свободы. В обществе капиталистическом свобода стала прикрытием интересов буржуазных классов. Но и рабочий класс в час своего торжества поймет свободу так же эгоцентрически, как и другие классы, с той разницей, что он будет представителем огромной массы человечества. Так и с вероисповеданиями. Католики, утесненные в православном русском царстве, оказывались защитниками свободы совести, которую они отрицали в государствах католических. Православные борются за свободу в безбожном коммунистическом государстве, хотя в прошлом совсем не имели такой любви к религиозной. свободе. Наконец, каждый обыватель, если он чувствует себя недурно и удовлетворен существующим положением, склонен считать свободой сохранение того положения и того строя жизни, который обеспечивает ему благоденствие. Принуждением же и насилием он склонен считать всякое изменение в своем положении, которое делает его менее благоприятным.
В своем понимании свободы и в своем отношении к свободе человек бывает очень эгоцентричен. По одному он мыслит свободу для себя, по-другому свободу для других. По одному мыслит целый класс свободу для себя, по-другому свободу для других классов.

3. Свобода: форма и смыслы. Есть еще огромная разница между свободой формальной и бессодержательной и свободой материальной, между свободой, обращенной к истине, и свободой, равнодушной к истине. До чего различно бывает понимание свободы, можно иллюстрировать на следующем примере. Приходится иногда слышать, что молодые люди, приезжающее из Советской России во Францию, находят, что во Франции нет настоящей свободы. Они задыхаются от этого отсутствия свободы, которую они ощущали в России. Это может показаться совершенно неправдоподобным и непонятным. Франция - страна свободы. Каждого оставляют в покое, дают возможность дышать, поворачиваться направо и налево, как угодно думать, что угодно писать, что угодно печатать. Никому не грозит беспричинного ареста, у каждого есть совершенная свобода передвижения, свобода выбора жилища и прочее.
Коммунистическое государство должно было бы представляться совершенным застенком по сравнение со свободолюбивой Францией. И, тем не менее, я понимаю причину таких странных суждений. Тут слово свобода употребляется в совершенно разных смыслах. Советская свобода, пленяющая молодежь, совсем не есть свобода выбора, свобода верований, миросозерцаний, партий, движений в ту или другую сторону, выбора квартир и т. п. Советская свобода есть возможность социально, коллективно реализовать свою энергию в строительстве новой жизни, в переустройстве мира. При французской свободе очень трудно переделать мир, хотя можно как угодно устроить свою личную судьбу. При советской свободе можно легко переделывать мир, лепить из него, как из глины, какие угодно фигуры, хотя в своей личной жизни вы лишены всякой свободы и не можете свободно повернуться. Коммунистическое понимание свободы есть понимание свободы, как реализации коллективной строительной энергии в определенном направлении

4. Толкование свободы. Если мы действительно хотим бороться за свободу, как высшую ценность и благо, то мы должны внести целый ряд коррективов в обычное словоупотребление. Кого мы должны назвать человеком, любящим свободу, свободу в реальном смысле слова? Свободу действительно любит и защищает не тот, кто любит свободу для себя и для своих, а тот, кто любит свободу для другого и для других. Любит свободу мысли совсем не тот, кто утверждает ее для себя, — такими были и все инквизиторы, — а тот, кто утверждает ее для других, для инакомыслящих. Уважает свободу совести не тот, кто утверждает ее для своего исповедания, а тот, кто утверждает ее для других исповеданий. И это совсем не означает равнодушия к Истине, ибо в самую Истину входит любовь и уважение к свободе каждого человека. Подлинная идея свободы не соединима с эгоцентризмом.

5. Свобода и любовь. Любовь к свободе не есть, прежде всего, право, а есть, прежде всего, обязанность, Она не позволяет давать слишком большой воли своим рукам, не позволяет делать, чего моя нога хочет, не позволяет насиловать мыслящих иначе, чем я. Любовь к свободе требует ограничения своей свободы. Но она также требует ограничения свободы тех, кто признает свободу исключительно для себя и для своих, для своего класса, для своего направления, своего вероисповедания.
Это совсем не значит, что истинная любовь к свободе есть любовь к свободе формальной. Формальная свобода, равнодушная к истине слишком часто прикрывает реальное рабство. Это мы сплошь и рядом видим в жизни экономической. Формальная свобода, связанная с либеральной идеологией, есть свобода отвлеченная, безучастная к ближнему, в конце концов декламационно-риторическая. Любовь к свободе другого и других, к свободе мысли и веры другого и других есть любовь не к формальной, а к материальной свободе, есть любовь к человечности человеческих отношений, любовь к духу, который есть свобода.
Любовь к свободе не отделима от любви к человеку, любви к ближнему. Любовь к идее может вести к равнодушно, безжалостности и даже ненависти к человеку. Это есть любовь к дальнему, а не к ближнему. Коммунисты любят совсем не рабочего, а идею рабочего класса. Современный молодой человек, ненавидящий свободу, обыкновенно любит какую-нибудь идею и страстно ею увлечен. Но во имя этой идеи он готов насиловать, истязать и убивать человека. При этом совершенно все равно, какая это будет идея, — расовая или классовая, — он признает за собой безграничную свободу движений в осуществлении этой идеи. И весь вопрос в том, как ограничить слишком большую свободу его движений, будь он коммунист, фашист, расист, католик, православный, материалист или кто угодно.

6. Свобода и практичность. Реальная социальная свобода людей не достигается формальной декларацией прав гражданина, она связана с реальной возможностью воспользоваться свободой. Но свободой невозможно воспользоваться в нашем эмпирическом мире, не имея экономических орудий для поддержания своей жизни. Поэтому в жизни экономической свобода есть двусмысленный принцип. Она легко прикрывает интересы экономически привилегированных классов. Это один из парадоксов свободы в социальной жизни. Когда сейчас противополагают демократов, как защитников свободы, коммунистам и фашистам, то не так просто стать на ту или другую сторону. Демократические защитники свободы сплошь и рядом бывают защитниками буржуазно-капиталистического строя, который лишает реальной свободы огромные народные массы. В коммунизме есть критическая правда. Отсюда мы должны сделать еще один вывод, связанный с парадоксами свободы. Как уже было сказано, по-настоящему любит свободу и защищает ее тот, кто любит свободу для другого и для других, а не для себя только и для своих. По-настоящему любит свободу и защищает ее тот, кто хочет дать другому и другим реальную возможность воспользоваться свободой и осуществить ее в жизни.

7. Свобода и ограничения. Свобода связана с любовью. Любовь есть истина, наполняющая свободу. Любовь к свободе нужно связать с любовью к человеку. Любовь к человеку, к живому существу не может ограничиться провозглашением отвлеченных и формальных прав человека, хоть бы в результате этих прав ему оставалось лишь умереть с голоду. Необходимо ограничить слишком большую свободу движений тех, которые любят свободу для себя и своих и ненавидят ее для других. Необходимо также ограничить в социальной жизни отвлеченную и формальную свободу, провозглашенную теми, которые заранее знают, что могут ею воспользоваться, во имя свободы тех, которые наверное ею воспользоваться не могут.
И ограничивать свободу важно всегда во имя любви к свободе же, реальной свободе, и любви к человеку, в отношении к которому свобода только и существует и имеет ценность. Это предполагает не формальную, а реальную декларацию прав человека, взятого в его целости, как существа духовного и существа материального. И это предполагает неразрывную связь прав с обязанностями.

8. Свобода: право и обязанность. Свобода есть всегда не только право, но и обязанность, обязанность относительно другого. Право другого - есть моя обязанность. И у меня есть обязанность не только по отношению к свободе духа, к свободе совести и мысли другого, но и по отношению к его жизни, к возможности для него поддерживать достойное человека существование.

9. Составляющие свободы: дух и хлеб. В моменты великих мировых кризисов вопрос духовный, вопрос духовного устроения человека делается основным вопросом человеческих обществ. Спасти свободу нельзя, предоставив погибать огромной массе человечества. Ее начнут проклинать. Свобода не может сохраниться для какого-нибудь привилегированного класса или для одной культурной элиты. Вопрос о свободе есть вопрос о дальнейшем достойном существовании человечества.
Недостойно существование человека без свободы, но невозможно его существование без хлеба. Нельзя свободу ставить в зависимость от хлеба и продать ее за хлеб, но нельзя свободу противополагать хлебу и отделять от хлеба. Свобода есть великий символ творящего духа, хлеб же есть великий символ самой жизни. Проблема социального устроения предполагает политические средства, но она есть прежде всего проблема духовная и хозяйственная.
Спор о свободе включен в давящие схемы, из которых нужно его вырвать. Необходимо перевести его на новые категории мысли. Необходимо перестать мыслить свободу эгоцентрически, лично и классово эгоцентрически, и перестать, мыслить ее формально и отвлеченно. Свобода есть величайший парадокс человеческой жизни. И она имеет свою неотвратимую диалектику, которая обнаруживается и в жизни духовной и в жизни социальной. Она связана с самым существом жизни, жизненного процесса, с реальной судьбой людей. И только в этой связи раскрывается ее священный смысл.

Статья адаптирована SafonovProduction
https://www.youtube.com/@safonovproduction3385

Парадоксы свободы в социальной жизни

open-heaven — Thu, 27 Feb 2025 07:30:46 GMT

Парадоксы свободы в социальной жизни
(Николай Бердяев)

2. Свобода и направления. Свободу не любят и отрицают многие современные направления: коммунисты, фашисты, немецкие национал-социалисты, некоторые евразийцы. Коммунисты, фашисты, гитлеровцы и прочие отлично признают свободу для себя и чувствуют себя вполне свободно, но только отрицают свободу для других. Все тираны мира признавали и утверждали свободу для себя, но отрицали ее для других. Они были слишком свободны. Они в тиранстве разряжали энергию своей свободы.
То же самое происходит и с классами. Если аристократия бывала враждебна свободе, то это не значит, что она не любила и не хотела свободы для себя. Наоборот, в этом отношении она была очень свободолюбива. Но она отрицала свободу для других классов, для народа, для третьего сословия. Буржуазия тоже очень любит свободу для себя. Она не сознает уже себя сословием, признает универсальное значение за своим классом и потому часто искренне принимает любовь к свободе для себя за любовь к свободе вообще, к свободе для всего человечества. Но в действительности она отрицает свободу для рабочего класса и всякое движение с его стороны склонна считать нарушением свободы. В обществе капиталистическом свобода стала прикрытием интересов буржуазных классов. Но и рабочий класс в час своего торжества поймет свободу так же эгоцентрически, как и другие классы, с той разницей, что он будет представителем огромной массы человечества. Так и с вероисповеданиями. Католики, утесненные в православном русском царстве, оказывались защитниками свободы совести, которую они отрицали в государствах католических. Православные борются за свободу в безбожном коммунистическом государстве, хотя в прошлом совсем не имели такой любви к религиозной. свободе. Наконец, каждый обыватель, если он чувствует себя недурно и удовлетворен существующим положением, склонен считать свободой сохранение того положения и того строя жизни, который обеспечивает ему благоденствие. Принуждением же и насилием он склонен считать всякое изменение в своем положении, которое делает его менее благоприятным.
В своем понимании свободы и в своем отношении к свободе человек бывает очень эгоцентричен. По одному он мыслит свободу для себя, по-другому свободу для других. По одному мыслит целый класс свободу для себя, по-другому свободу для других классов.

3. Свобода: форма и смыслы. Есть еще огромная разница между свободой формальной и бессодержательной и свободой материальной, между свободой, обращенной к истине, и свободой, равнодушной к истине. До чего различно бывает понимание свободы, можно иллюстрировать на следующем примере. Приходится иногда слышать, что молодые люди, приезжающее из Советской России во Францию, находят, что во Франции нет настоящей свободы. Они задыхаются от этого отсутствия свободы, которую они ощущали в России. Это может показаться совершенно неправдоподобным и непонятным. Франция - страна свободы. Каждого оставляют в покое, дают возможность дышать, поворачиваться направо и налево, как угодно думать, что угодно писать, что угодно печатать. Никому не грозит беспричинного ареста, у каждого есть совершенная свобода передвижения, свобода выбора жилища и прочее.
Коммунистическое государство должно было бы представляться совершенным застенком по сравнение со свободолюбивой Францией. И, тем не менее, я понимаю причину таких странных суждений. Тут слово свобода употребляется в совершенно разных смыслах. Советская свобода, пленяющая молодежь, совсем не есть свобода выбора, свобода верований, миросозерцаний, партий, движений в ту или другую сторону, выбора квартир и т. п. Советская свобода есть возможность социально, коллективно реализовать свою энергию в строительстве новой жизни, в переустройстве мира. При французской свободе очень трудно переделать мир, хотя можно как угодно устроить свою личную судьбу. При советской свободе можно легко переделывать мир, лепить из него, как из глины, какие угодно фигуры, хотя в своей личной жизни вы лишены всякой свободы и не можете свободно повернуться. Коммунистическое понимание свободы есть понимание свободы, как реализации коллективной строительной энергии в определенном направлении

4. Толкование свободы. Если мы действительно хотим бороться за свободу, как высшую ценность и благо, то мы должны внести целый ряд коррективов в обычное словоупотребление. Кого мы должны назвать человеком, любящим свободу, свободу в реальном смысле слова? Свободу действительно любит и защищает не тот, кто любит свободу для себя и для своих, а тот, кто любит свободу для другого и для других. Любит свободу мысли совсем не тот, кто утверждает ее для себя, — такими были и все инквизиторы, — а тот, кто утверждает ее для других, для инакомыслящих. Уважает свободу совести не тот, кто утверждает ее для своего исповедания, а тот, кто утверждает ее для других исповеданий. И это совсем не означает равнодушия к Истине, ибо в самую Истину входит любовь и уважение к свободе каждого человека. Подлинная идея свободы не соединима с эгоцентризмом.

5. Свобода и любовь. Любовь к свободе не есть, прежде всего, право, а есть, прежде всего, обязанность, Она не позволяет давать слишком большой воли своим рукам, не позволяет делать, чего моя нога хочет, не позволяет насиловать мыслящих иначе, чем я. Любовь к свободе требует ограничения своей свободы. Но она также требует ограничения свободы тех, кто признает свободу исключительно для себя и для своих, для своего класса, для своего направления, своего вероисповедания.
Это совсем не значит, что истинная любовь к свободе есть любовь к свободе формальной. Формальная свобода, равнодушная к истине слишком часто прикрывает реальное рабство. Это мы сплошь и рядом видим в жизни экономической. Формальная свобода, связанная с либеральной идеологией, есть свобода отвлеченная, безучастная к ближнему, в конце концов декламационно-риторическая. Любовь к свободе другого и других, к свободе мысли и веры другого и других есть любовь не к формальной, а к материальной свободе, есть любовь к человечности человеческих отношений, любовь к духу, который есть свобода.
Любовь к свободе не отделима от любви к человеку, любви к ближнему. Любовь к идее может вести к равнодушно, безжалостности и даже ненависти к человеку. Это есть любовь к дальнему, а не к ближнему. Коммунисты любят совсем не рабочего, а идею рабочего класса. Современный молодой человек, ненавидящий свободу, обыкновенно любит какую-нибудь идею и страстно ею увлечен. Но во имя этой идеи он готов насиловать, истязать и убивать человека. При этом совершенно все равно, какая это будет идея, — расовая или классовая, — он признает за собой безграничную свободу движений в осуществлении этой идеи. И весь вопрос в том, как ограничить слишком большую свободу его движений, будь он коммунист, фашист, расист, католик, православный, материалист или кто угодно.

6. Свобода и практичность. Реальная социальная свобода людей не достигается формальной декларацией прав гражданина, она связана с реальной возможностью воспользоваться свободой. Но свободой невозможно воспользоваться в нашем эмпирическом мире, не имея экономических орудий для поддержания своей жизни. Поэтому в жизни экономической свобода есть двусмысленный принцип. Она легко прикрывает интересы экономически привилегированных классов. Это один из парадоксов свободы в социальной жизни. Когда сейчас противополагают демократов, как защитников свободы, коммунистам и фашистам, то не так просто стать на ту или другую сторону. Демократические защитники свободы сплошь и рядом бывают защитниками буржуазно-капиталистического строя, который лишает реальной свободы огромные народные массы. В коммунизме есть критическая правда. Отсюда мы должны сделать еще один вывод, связанный с парадоксами свободы. Как уже было сказано, по-настоящему любит свободу и защищает ее тот, кто любит свободу для другого и для других, а не для себя только и для своих. По-настоящему любит свободу и защищает ее тот, кто хочет дать другому и другим реальную возможность воспользоваться свободой и осуществить ее в жизни.

7. Свобода и ограничения. Свобода связана с любовью. Любовь есть истина, наполняющая свободу. Любовь к свободе нужно связать с любовью к человеку. Любовь к человеку, к живому существу не может ограничиться провозглашением отвлеченных и формальных прав человека, хоть бы в результате этих прав ему оставалось лишь умереть с голоду. Необходимо ограничить слишком большую свободу движений тех, которые любят свободу для себя и своих и ненавидят ее для других. Необходимо также ограничить в социальной жизни отвлеченную и формальную свободу, провозглашенную теми, которые заранее знают, что могут ею воспользоваться, во имя свободы тех, которые наверное ею воспользоваться не могут.
И ограничивать свободу важно всегда во имя любви к свободе же, реальной свободе, и любви к человеку, в отношении к которому свобода только и существует и имеет ценность. Это предполагает не формальную, а реальную декларацию прав человека, взятого в его целости, как существа духовного и существа материального. И это предполагает неразрывную связь прав с обязанностями.

8. Свобода: право и обязанность. Свобода есть всегда не только право, но и обязанность, обязанность относительно другого. Право другого - есть моя обязанность. И у меня есть обязанность не только по отношению к свободе духа, к свободе совести и мысли другого, но и по отношению к его жизни, к возможности для него поддерживать достойное человека существование.

9. Составляющие свободы: дух и хлеб. В моменты великих мировых кризисов вопрос духовный, вопрос духовного устроения человека делается основным вопросом человеческих обществ. Спасти свободу нельзя, предоставив погибать огромной массе человечества. Ее начнут проклинать. Свобода не может сохраниться для какого-нибудь привилегированного класса или для одной культурной элиты. Вопрос о свободе есть вопрос о дальнейшем достойном существовании человечества.

Недостойно существование человека без свободы, но невозможно его существование без хлеба. Нельзя свободу ставить в зависимость от хлеба и продать ее за хлеб, но нельзя свободу противополагать хлебу и отделять от хлеба. Свобода есть великий символ творящего духа, хлеб же есть великий символ самой жизни. Проблема социального устроения предполагает политические средства, но она есть прежде всего проблема духовная и хозяйственная.

Спор о свободе включен в давящие схемы, из которых нужно его вырвать. Необходимо перевести его на новые категории мысли. Необходимо перестать мыслить свободу эгоцентрически, лично и классово эгоцентрически, и перестать, мыслить ее формально и отвлеченно. Свобода есть величайший парадокс человеческой жизни. И она имеет свою неотвратимую диалектику, которая обнаруживается и в жизни духовной и в жизни социальной. Она связана с самым существом жизни, жизненного процесса, с реальной судьбой людей. И только в этой связи раскрывается ее священный смысл.

Статья адаптирована SafonovProduction
https://www.youtube.com/@safonovproduction3385

Христианство и революция

open-heaven — Thu, 27 Feb 2025 07:28:08 GMT

Христианство и революция
(Николай Бердяев)

1.Отношение к революции. Христианское сознание и христианская совесть поставлены перед революцией, как неотвратимой реальностью. Некуда уйти от этой реальности, и нельзя уклониться от своего суждения о ней. Наступил час выбора, и к нему призываются и те, которые причисляют себя к натурам созерцательным. Не поможет тут и монашески-аскетическое понимание христианства. Определение своего отношения к происходящей в мире революции требует большего аскетизма, чем аскетизм монашеской жизни, далекой от волнений мира.
Иногда совесть повелевает аскетическое воздержание от аскетически-монашеского пути. Таков исторический час, когда история своей массивной силой вторгается в личную судьбу. Нельзя закрывать глаза на тот факт, что мы поставлены перед происходящей мировой революцией, перед крушением старых обществ и типов цивилизаций, перед радикальным социальным переустройством. Революция эта принимает разные формы и может быть неопределенно длительной.

2. Природа революции. Революцией нужно называть не только однократное событие в определенный год истории, когда происходит восстание, свержение власти, уличная борьба, когда льется кровь и сажают в тюрьмы, например, в 1789 году во Франции или в 1917 году в России. Революция есть изменение принципов, на которых покоится общество. Революция есть не только политический и социальный феномен, это также феномен духовный, имеющий религиозный смысл. Так должны более всего думать христиане.
Революция есть обличение реальностей в их наготе, сбрасывание обманчивых покровов. Революция всегда свидетельствует о том, что ценности и святыни перестали быть реальностями, что в них нет уже подлинности и искренности, и некогда бывшее священным стало условно-риторическим. Духовное состояние старых режимов определяет фатальность революций. Из духовных ценностей было сделано отвратительное употребление, ими защищали неправду и прикрывали корыстные интересы. И духовные ценности стали ненавистны тем, которые от их дурного употребления страдали.
Революция есть суд и наказание. И это не только человеческий суд, но и суд Божий. И если суд этот принимает отвратительные формы злобной мести, то виновата в этом человеческая греховная страстность, и вину эту должны на себя принять обе стороны, не только те, которые мстят, но и те, которые довели до этой мстительности.
В революции всегда есть момент эсхатологический, момент близкий к концу всех вещей. И этот эсхатологический момент выражается в двоякой форме — и в форме гибели старого мира и в форме мечты о новой, прекрасной жизни. Но и гибель оказывается не окончательной. Разрушение прекращается, и новая, прекрасная жизнь не наступает. Торжествует средний человек и его потребность в устроении. Час страшного, окончательного суда еще не наступает.

3. Суждения о революции. Более всего, казалось бы, христиане должны признать, что революция есть суд над неправдой мира, и что суд этот имеет религиозный смысл. Признание этого совсем не означает, что революции нам кажутся прекрасными, что мы не увидим их безобразий. Революции всегда означают, что люди не хотели исполнить Божьей заповеди и прежде всего искать Царства Божьего и правды его. И Царства Божьего ищут на путях, на которых творится много новой неправды и обнаруживается много новой лжи.
Революция есть болезнь, есть тяжкий кризис старой болезни. И те, которые виновны в развитии этой болезни, менее всего могут осуждать формы, которые принимает тяжкий кризис болезни. Менее всего могут судить революцию защитники старого разрушающегося мира, они не имеют слова в этом событии. Более всего нужно было бы предостеречь христиан от упрощенного отношения к революции, от слишком легкого суждения о ней, при котором христиане ставят себя в положение носителей и хранителей правды и святыни.
Революции обыкновенно носят антирелигиозный и антихристианский характер, они отрицают Бога, отрицают дух, отрицают высший смысл жизни. Такова французская революция, хотя она направлена была более против католической церкви, чем против веры в Бога, такова в большей степени русская революция. Отсюда делают выводы, что христиане просто должны отрицать революцию, не признавать в ней никакой правды, становиться на сторону контрреволюции. Но позволительно задать вопрос, были ли подлинно христианскими старые общества и государства, именовавшие себя христианскими, не был ли христианский характер этих обществ и государств лишь условно-знаковым и риторическим, прикрывавшим реальности, в которых не было почти ничего христианского? Я так и думаю.
Христианам не подобает быть самодовольными. Реализация христианской правды в жизни требует совсем иного и безмерно большего. Смешно говорить о христианском характере тех обществ и государств, тех типов цивилизации, которые ныне рушатся и погибают в совершающейся мировой революции. Христиане страшно запаздывают, инициатива выпала из их рук. Лишь в средние века она была в их руках. В века же новой истории христиане проявили самый бессовестный конформизм, освящая любую неправду. Сколько неправды освящали христиане в истории: рабство и крепостное право, деспотическую власть, капитализм с эксплуатацией человека человеком, обскурантизм, отрицание знания и творчества культуры.
Христиане не должны были бы допускать, чтобы безбожники осуществляли социальную правду. И был лишь один способ не допускать этого: самим осуществлять эту социальную правду, самим осуществлять ее без злобы и мести, без низвержения всех ценностей духа. Христиане не пробовали этого делать и теперь, расплачиваются за это. В Испании расплачиваются христиане за прошлое католичества, в России расплачиваются за прошлое православия. Это не оправдывает и не освящает тех, которые становятся мстителями и палачами, но это лишает права судить с высоты своей правды тех христиан, которые виноваты в том, что создали мстителей и палачей. Перед лицом происходящего христианам подобает не только судить и осуждать, но прежде всего каяться, признать свою вину и грехи.

4. Революция и выбор. Христиане должны сделать выбор, но иногда выбор, который им предлагают, бывает ложен. Нельзя отвечать на вопрос, который вы считаете по существу неверно поставленным и даже нелепым. Таков выбор, с которым сейчас пристают с ножом к горлу: фашизм или коммунизм. Мир хотят разделить на две части, на два лагеря — фашизм и коммунизм, и сгруппировать борющиеся силы вокруг этих двух лагерей. Чтобы избежать фашизма, нам предлагают быть за коммунизм, чтобы избежать коммунизма нам предлагают быть за фашизм. Если вы против коммунизма, то вы тем самым фашист, если вы против фашизма, то вы тем самым коммунист. Не будем говорить уже о том, что двучленное деление мира ложно и обыкновенно означает полную потерю интереса к истине и правде, это деление исключительно военное.
На предлагаемый нам выбор между фашизмом и коммунизмом христиане должны ответить, что они за персонализм, т. е. за революцию более глубокую, чем фашизм и коммунизм, и еще не бывшую в истории, в истории социальных отношений людей. Нельзя достаточно часто повторять, что христианство персоналистично, что оно дорожит прежде всего человеком, человеческим лицом, его судьбой. Оно ставит человеческую личность выше царств мира, выше государств, наций, обществ, коллективов, классов, цивилизаций, оно не допускает преращения относительных ценностей в идолы.
Но христианский персонализм должен иметь свою социальную проекцию. Всякая человеческая личность имеет право на жизнь, на труд, на реализацию в человеческом обществе заложенных в ней творческих сил. Поэтому христианская совесть не может примириться ни с каким социальным строем, в котором человеческая личность превращена в средство и орудие, где унижается ее достоинство и она эксплуатируется, лишается возможности достойно жить в обществе. Личность не есть средство для могущества государства и нации, для экономического развития и возрастания богатства, для того или иного класса.

5. Революция и кумиры. Великая революция, которая должна совершиться в мире, есть прежде всего свержение кумиров, прекращение идолотворения, к которому так склонен человек. Христиане должны были бы призывать не столько к политической революции, сколько к революции против чудовищной власти политики над человеческой жизнью. Не только духовному, но даже экономическому должен принадлежать примат над политическим.
Значительная часть политики, терзающей человеческую жизнь, не есть реальность, это призрачный и иллюзорный результат кипения страстей, человеческой корысти и ненависти. Те, которые считают неприемлемой для человеческой совести революцию, должны были бы последовательно признать неприемлемой политику вообще, которая всегда практикует ложь, обман и насилие.
Революция восстает против лжи политики, в этом ее правда, но сама создает новую ложь политики. Революции не удается довести политику до необходимого минимума. В этом трагедия революции. Трагедия деятелей революции в том, что они люди одержимые, т. е. в них произошли существенные разрушения личности. Вот этой одержимости христианство не может принять.

6. Революция и ее формы. Когда ставится мучительный вопрос об отношении христианства к революции, то вот что представляется центральным. Порвет ли христианство с буржуазно-капиталисти-ческим миром? Будет ли преодолен унизительный конформизм христиан? Прекратит ли свое существование «буржуазное христианство» — явление, выраженное в этом чудовищном словосочетании? Восстанут ли христиане против власти денег над человеческой жизнью? Признают ли, вернувшись к Христу, что символ «хлеба» должен заменить символ «денег», а правительство «хлеба» заменит правительство «денег»?
Признание революции христианами есть прежде всего признание положительного смысла крушения этого старого мира. Никакого вечного органического социального строя не существует. Все социальные, экономические и политические формы — относительные и преходящие, и духовная жизнь не может от них зависеть. Дух должен господствовать над социальной средой, а не определяться ею. Никакие исторические тела, никакие социальные формы не могут быть сакрализированы. Христианство может признать священными духовные основы человеческого общежития — ценность личности, свободу, справедливость, любовь и милосердие, труд, но не какие-либо формы государства и хозяйства.

7. Революция и социальные последствия. Христианство революционно, революционно прежде всего, конечно, в духовном смысле. Но духовная революция не может не иметь социальных последствий. Христианское откровение есть благая весть о Царстве Божьем. Царство же Божье есть переворот всего в мире. Сведение христианства к личному совершенствованию и личному спасению есть страшное сужение христианства и в конце концов его извращение. Изолирование личных актов, направленных на победу над грехом и на достижение личного спасения, от актов социальных, направленных на изменение общества и на достижение всеобщего, социального и даже космического спасения, есть невозможная абстракция и эгоизм. В строгом смысле слова личное спасение невозможно, спасаться можно только с другими людьми и с миром. И христианство, верное своему источнику, прежде всего означает несогласие на конформизм с окружающим миром, с состоянием мира, притягивающим вниз. Конформизм христиан, которым полна история, есть величайший позор в судьбе христианства.

8. Революция и церковь. Всякий социальный строй, всякая власть сопровождалась благословлением и освящением со стороны церковной иерархии. Освящали рабство и крепостное право, деспотическую власть, собственность, основанную на выжимании пота и крови людей. И этот бессовестный конформизм оправдывали смирением. Смирение и было понято, как конформизм, как покорность злу. Это и вызывает бурную реакцию против христианства, создает тяжелые ассоциации у угнетенных, страдающих от несправедливого социального строя. На почве христианства, которое было радикальным низвержением фарисейства, ритуализма и лицемерия, пышно расцвели фарисейство, ритуализм и лицемерие.

9. Революция: средства и цели. Бесспорно, дух христианства отличается от духа революции прежде всего в отношении к средствам, а не целям революции. Христианское сознание может допустить какие угодно, самые радикальные цели социальной революции, но с трудом может допустить средства, которыми пользуется революция. Христианская совесть не может примириться с ненавистью, убийством, ложью, которыми полны революции.
Сейчас совершается мировая революция, и христиане должны признать неизбежность и справедливость этой революции. Современные христиане не редко говорят, что они очень хотели бы более справедливого и человечного социального строя, но не могут прибегать к насилиям для его осуществления. И вот, несмотря на всю искренность этих заявлений христиан, враги христианства имеют очень выигрышный против них аргумент. Христианам говорят, что они стали кроткими овечками, боятся насилий и крови, потому что потеряли власть в мире, но когда они имели власть и управляли Европой, они совсем не были кроткими, отлично совершали насилия и проливали кровь для осуществления своих целей. Преследования еретиков и инакомыслящих, костры инквизиции, Варфоломеевская ночь, религиозные войны, освящение империалистической воли к могуществу не свидетельствуют о слишком большой кротости христиан и боязни насилий и крови в осуществлении своих целей.
На эту тяжелую для христианской совести ситуацию возможно возражение. Дело не только в том, что христиане потеряли власть в современных государствах, и насилия совершают противники христианства. Дело в том, что происходит очистительный процесс в христианском человечестве: христиане действительно делаются лучше. Эта духовная революция происходит в христианском мире. Христиане как будто бы лучше и чище поняли вечную истину христианства, согласно которой дороже всего человек, человек с его страданиями и радостями, со своей судьбой во времени и вечности выше обществ и государств.
Это есть революция в установке ценностей, но революция, которая требует изменения в отношении к средствам борьбы, которыми пользуются для осуществления целей, приближения средств к целям. И в этом все отличие христианской от нехристианской революции. Христианская революция не допускает обращения с каким-либо человеком, как с простым средством, подлежащем истреблению, или как с камнем, нужным для построения здания нового общества. Это и есть христианский персонализм. Он предполагает спиритуализацию и этизацию борьбы, излечение от терзающей мир ненависти.
Это не значит, конечно, что христиане должны становиться на точку зрения толстовского непротивления, что означало бы отказ от социальной борьбы. Всякое движение в мире, всякая творческая активность личности, вторгающаяся в установленную систему мира, заключает в себе элемент насилия, воспринимается подвергающимися воздействию частями мира, как принуждение. Вопрос не в том, чтобы избежать всякого насилия, иногда оно необходимо, а в том, чтобы никогда не рассматривать ни одного человека, как простое средство и вещь.

10. Революция и личность. Будущее христианства зависит от того, признает ли оно, что в совершающейся революции есть правда, хотя бы и искаженная, и станут ли христиане в происходящей борьбе на сторону трудящихся и угнетенных классов против классов привилегированных. Нет ничего более ложного и более фатального для христианства, чем борьба христиан против социальной стороны революции. Они должны бороться против ложного духа революции, против отрицания духа.

Миросозерцание революционеров слишком часто бывает ложным, и им свойственна одержимость, разрушительная для личности. В действительности задача в том, чтобы утверждать революцию из глубины самой христианской правды. Это означает большое одухотворение борьбы, защиту высшей ценности человеческой личности против власти всякого класса, т. е. означает революцию во имя человеческой личности.

Социальная революция сама по себе не может создать новой, лучшей жизни и новых, более человеческих отношений между людьми. Старый Адам вновь восстает и совершает бесчинства. Похоть власти, жестокость, неуважение к достоинству человека являются в новых формах. Революции бывают переменой одежд, а не существенным изменением людей.

Чтобы произошло и реальное улучшение и самих людей и отношений между людьми, а не только внешних социальных форм. Нужно соединение революции социальной с революцией духовной, которая всегда глубже социальной. Нужно, чтобы духовная революция признала необходимость социального переворота, а не оставалась равнодушной к социальным формам, и чтобы социальная революция признала необходимость духовного переворота, защищала духовные ценности. Без соединения духовной и социальной борьбы не может быть достигнута даже относительная полнота человечности. Духоборческая революция остается во власти ненависти, дух ненависти будет единственным духом.

11. Правда революции. Конец всех революций бывает печальным. Революции не знают благодарности и благородства. Они пожирают и истребляют своих сынов, своих излюбленных деятелей. Они создают не то, что хотели и во имя чего приносили страшные жертвы. Это не значит, что революции не имеют смысла и не имеют никаких положительных результатов. Они призывают к активной жизни огромные слои народа, раньше угнетенные.

Судьба революций говорит не об отсутствии в них всякого смысла, а о греховности человеческой природы, об искажении человеком всякой правды, о непобедимости человеческих страстей, о необходимости конца этого падшего мира, чтобы осуществилось Царство Божье и правда Его.

Христианское сознание должно оставаться эсхатологическим, обращенным к всеразрушающему концу, который не может быть продуктом эволюции. В этом вечная революционность, а не реакционность христианства. И если христианству присущ элемент пессимистический в отношении к этому миру, то это должен быть пессимизм активный, а не пассивный.

Человек должен бороться до конца, и нельзя уйти от борьбы. Консервативное христианство было лишь одной из иллюзий сознания, порожденной пассивностью духа. Реальное, а не условно-символическое осуществление христианской правды, есть не консервирование мира его, а его трансформирование, его творческое изменение, без которого не может быть достойного конца мира, достойного ответа человека на Божий призыв.

Статья адаптирована SafonovProduction
https://www.youtube.com/@safonovproduction3385

Царство Божие и царство кесаря

open-heaven — Thu, 27 Feb 2025 07:22:47 GMT

Царство Божие и царство кесаря
(Николай Бердяев)

1. Характер взаимосвязи между двумя царствами. «Отдавайте кесарево кесарю, а Божье Богу». Эта вечная евангельская истина должна быть понята динамически, а не статически. Различение и разграничение двух царств остается вечным, но отношения между двумя царствами в истории христианства не остаются неизменными: они меняются в разные возрасты христианства. Христианство не знает застывшей формулы, которая навсегда определила бы христианское устроение царства кесаря. Христианство не отрицает механически и революционно царства кесаря. Оно признает его, как особую сферу бытия, отличную от царства Божьего, но для целей Царства Божьего нужную.

2. Характер двух царств. Церковь Христова имеет свою собственную основу, независимую от стихии этого мира. Она живет по своему собственному закону духовного бытия. Но Церковь Христова в момент своего возникновения была окружена стихиями мира сего и принуждена была жить в языческом государстве, жестоко христиан преследовавшем.
«Царство кесаря» не означает непременно монархии, оно есть обозначение царства этого мира, порядка греховной природы. Демократическая или социалистическая республика в такой же степени есть царство кесаря, как и монархия. И вопрос об отношении Царства Божьего к царству кесаря есть одинаково вопрос об отношении и к монархической государственности и к революции. Это есть вопрос об отношении Царства Божьего к «миру». В теме этой есть много проблематического, она не получила еще обязательного церковно-догматического решения.

3. Царство Божие и события. Христианство не может внешне относиться к историческим кризисам, переворотам и переломам, не может рассматривать их, как движение мертвой материи, никакого отношения не имеющее к жизни духа, к движению духа. Христианство имеет универсальную природу: оно объемлет все. Все происходящее в мире с ним связано и ему подчинено. Революция и исторические кризисы должны что-то означать во внутренней судьбе христианства. Все внешние исторические события имеют вторичную, а не первичную природу, они определяются событиями совершающимися во внутреннем духовном мире.
Для внешнего, религиозно непросветленного взора кажется, что революция происходит в стихиях мира, a Церковь Христова лишь пассивно претерпевает события извне идущие и ударяющие по ней. Это есть абберация нерелигиозного сознания. Предполагается, что Церковь совершенно пассивна, что в ней ничего не происходит, что христианство играет лишь страдательную роль. В действительности же происходит кризис, и революция в мире духовном и историческом лишь символически отражается. Революция не есть событие внешнее для каждого из нас и для всего христианского мира, а есть внутреннее духовное событие, духовная болезнь в христианском человечестве, в христианском народе.

4. Церковь: организм и учреждение. Церковь есть живой организм, организм богочеловеческий, в котором происходит непрерывное взаимодействие Божества и человечества. Как и всякий организм, Церковь может переживать кризис, может болеть, может возрождаться и развиваться. Болеет и переживает кризис в Церкви не Бог, не божественная истина Церкви, а человечество.
Мы перестали понимать церковный смысл исторических событий, потому что утеряли интегральную, космическую идею Церкви. Рационалистическое и номиналистическое сознание превратило Церковь в учреждение, существующее дифференциально наряду со всем остальным. Христианство, как и все органическое, в высшей степени динамично, оно имеет свои возрасты и эпохи, свою историческую судьбу. Первохристианство означало совсем иную эпоху в христианстве, чем христианство со времен Константина Великого. Христианство периода мученичества очень отличается от Христианства периода вселенских соборов. Христианство средневековое есть совсем иная эпоха в христианстве, чем христианство нового времени. Самый стиль христианства очень меняется, он относится не к онтологии христианства, а к его психологии и его истории.

5. Два царства: новый этап отношений. Вот и ныне христианство вступает в критический период, переживает болезнь возраста. И этот внутренний кризис христианства определяет все внешние исторические катастрофы. По-новому определяются отношения между Церковью и стихиями мира сего. И радикально меняется отношение царства кесаря, в котором происходят бурные процессы, к вечным целям Царства Божьего. Эти отношения определяются в духовном мире, а в мире историческом они лишь проецируются и отражаются. Выздоровление от болезни, преодоление духовного кризиса будет означать новый период в христианстве, возникновение нового стиля в христианстве, в христианской душе и христианской исторической плоти, радикальное изменение христианского быта.
Но значит ли это, что христианство может связать себя с революцией, как раньше связывало себя с монархией, значит ли это, что образуется царство кесаря, которое христианство может признать своим? Великий соблазн и заключается в отождествлении христианства с каким бы то ни было царством кесаря, т. е. в порабощении бесконечного конечному.

6. Два царства: невозможность отождествления. Христианство не революционно во внешнем смысле слова. Оно вступало в мир не как революционная социальная сила, призывающая к насильственному изменению строя жизни. Христианство нельзя назвать даже и социально реформаторской силой. Природа христианства совсем невыразима в социальных категориях мира сего. Христианство вошло в мир, как благая весть о спасении и о Царстве Божием, которое не от мира сего. «Ищите же прежде всего Царства Божьего и правды Его, и это все приложится вам». «Будьте совершенны, как совершенен Отец ваш Небесный». «Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душу свою повредит». «Не придет Царство Божие приметным образом, и не скажут: вот оно здесь, или: вот, там. Ибо Царство Божие внутрь вас есть». «Царство Мое не от мира сего».
Социальная революция во всем противоположна словам Христа. Социальная революция ищет прежде всего того, что приложится, а не Царства Божьего. Деятели социальной революции не ищут совершенства, подобного совершенству Отца Небесного. Они хотят приобрести весь мир и этим вредят своей душе. Социальная революция ищет строя жизни, который приходит приметным образом, о котором можно сказать, что он вот здесь или там. Царство, к которому стремится социальная революция, от мира сего.

7. Два царства: характер перемен. Христианство было величайшим духовным переворотом в истории человечества, самой большой внутренней революцией, пережитой человечеством. С явлением Христа начинается не только новая историческая эпоха, но и новая космическая эпоха: изменился внутренний состав мира. И вместе с тем христианство не верит, что можно изменить мир к лучшему внешним и насильственным путем, осуждает внешние революции, как основанные на ложной духовной настроенности. В основе всех внешних революций лежит духовная настроенность прямо противоположная христианской. Ими движет зависть, злоба, ненависть, месть, а не любовь, инстинкт разрушения, а не творчество. Они несут с собой смерть, а не воскресение.
Подлинно новая, более совершенная и лучшая жизнь приходит изнутри, а не извне, от духовного перерождения, а не от изменения социальных условий, социальной среды. Уничтожение рабства в мире было духовным делом христианства. Мир дохристианский, даже в величайших своих мыслителях не мог подняться до преодоления рабства. Но христианство никогда не призывало рабов бунтовать против своих господ. Лишь неприметно обнаруживаются в истории плоды христианской идеи братства людей. Христианство нисколько не отрицает процессов, совершающихся в природном мире, естественного развития в мире. Но не на эти процессы возлагает оно достижение Царства Божьего, высшего совершенства жизни. К революции христианство относится так же, как и ко всякому внешнему событию жизни, всякому внешнему строю жизни, т. е. не революционно.
Всякое внешнее событие жизни, всякий внешний строй жизни не случайны и что-то значат для внутренней жизни человека, для его духовного опыта. Ничего нельзя рассматривать исключительно как внешнее насилие, ничем не связанное с моей внутренней судьбой. И на устойчивый строй государства, на монархии, и на революции христианство одинаково смотрит изнутри, из глубины. Царство Божие приходит неприметно, оно приходит не через монархии и не через революции. Внешний устойчивый строй жизни и внешние перевороты жизни всегда обозначают события внутреннего духовного мира, они не находятся вне моей собственной судьбы, как порождение низшего материального мира. Христианство не дуалистично или точнее: христианство признает дуализм религиозно-этический, но совершенно не признает дуализма онтологического.

8. Два царства: источник и производное. Христианство не отрицает государства и власти. Устами апостола Павла Христианская Церковь признала, что власть происходит от Бога, и что начальствующий носит меч не напрасно. Власть имеет онтологический источник, она имеет положительную миссию в греховном мире. Она предотвращает хаотический распад мира, не допускает окончательного торжества в нем анархии. Онтологическое начало власти в обществе играет ту же роль, какую закономерность играет в природе, — оно поддерживает космический порядок в греховном хаосе.
Слова эти сказаны о всякой власти, о начале власти вообще. Они относятся и к языческой власти, и к современной демократической республике, и даже к советской коммунистической власти, через которую, несмотря на ее антихристов характер, частично действует вечное онтологическое начало власти.
Человеческое общество должно быть поддерживаемо в состоянии, не допускающем окончательного хаотического и анархического распада. Так и законы природы, которые давят нас, как неотвратимая необходимость, поддерживают элементарный космический порядок в мире, через них в греховной стихии мира отражается вечный божественный космос. Такова правда власти, правда государства.

9. Два царства: схождение и неудача. Произошло то, чего не ожидали первохристиане. Языческое государство склонилось перед духовной силой христианства. Императорская власть делается христианской. Это есть огромный переворот не только в «мире», в государстве, но и в христианстве, в Церкви. Христианство перестает быть эсхатологическим, христиане не ждут уж скорого конца мира и пришествия Христова. Христианство становится историческим. Оно перестраивает себя, подготовляет к активной роли во всемирной истории. Христианство входит в «мир», в историю, приспособляя себя к деятельности в «мире», к завоеваниям в истории. Эта победа куплена была дорогой ценой. Первохристианство с его харизматичностью и эсхатологичностью остается в истории христианства позади, как утерянный рай. Период первохристианства должен был кончиться. Царство Божье не могло наступить в результате его краткой истории.
Насильственно нельзя осуществить Царства Божьего. Свобода человека входит в замысел Божий о Царстве Божием. В исторических христианских теократиях, в восточных и западных, императорских и папских, не было еще в достаточной степени выражено согласие свободы человека на осуществление Царства Божьего, т. е. не было достигнуто реальное преображение жизни. Теократии носили условный и символический характер. В исторической плоти, в царстве кесаря даются знаки, символы, печати Царства Божьего, но само Царство Божие не достигается. Реальное просветление и преображение не происходит. Церковь лишь символически освящает царскую власть, кладет христианскую печать на государство и на весь быт человеческий в этом мире. Исторические теократии разложились и погибли потому, что они не были реальными теократиями, что в них не преображалась жизнь, не осуществлялось подлинно Царство Божье. Наступило время, когда воля к реализму победила условную символику теократии.

10. Два царства: история и догматика. Вопрос об отношении между христианством и монархией есть вопрос исторический и ставить его нужно динамически. И то, что свойственно известной исторической эпохе в христианстве, нельзя признать истиной догматической. Монархии разлагаются и падают, как и все земное, природное. Церковь же пребудет нерушимо до конца времен и врата адовы не одолевают ее. Царство кесаря принадлежит времени. Царство Божье принадлежит вечности. Христианство может существовать в самых разнообразных исторических условиях. И нельзя признать существенно принадлежащим природе Церкви то, что является исторически преходящим и непрочным.
Христианство не имеет обязательной, в догматическом сознании обоснованной связи с монархией или с другой какой-либо формой политического строя. Монархия может быть христианской и может быть антихристианской по своему духу. Республика может быть антихристианской и может быть христианской по духу. Все определяется не формальными признаками, а духовным содержанием. Мы уже не можем верить в абсолютное значение юридических и политических форм. Спасения нельзя искать в формах - спасение лишь в духовном содержании жизни. Место, которое займет христианство в жизни, определится духовным содержанием жизни, а не политическими формами, не внешним строем жизни.

11. Два царства: акценты и границы. Принудительное осуществление Царства Божьего в Царстве кесаря оказалось невозможным, и Царство кесаря живет по своему закону. И этот катастрофический процесс, зачинающий новую эпоху, не только горестен для Церкви Христовой, но и радостен. Христианство теряет в количестве, но выигрывает в качестве. Торжествует правдивость и искренность, поражена ложь и неискренность. Ложное и дурное покровительство, официальное господствующее положение для Церкви страшнее, чем гонения. Гонениями нельзя испугать христиан, в них выковывается религиозная сила, но официальным покровительством, лишающим Церковь самостоятельности, можно усыпить и парализовать энергию христиан.

Царство Божие созидается в каждое мгновение нашей жизни. Правда Христова может и должна быть осуществляема при всех исторических условиях, во всякой обстановке. Условными христианскими знаками и печатями мы не можем уже довольствоваться. Во вне должно быть то же, что и внутри. Онтологическая искренность и правдивость должна быть нашим пафосом. Если мы христиане, то мы не можем не хотеть, чтобы общество было максимально христианским, но реально христианским, а не призрачно христианским. В христианстве вечно остается эсхатологическое упование, в нем не может прейти искание Царства Божьего, которое должно победить мир.

Христианская Церковь окончательно должна перестать полагаться на государственную власть и должна развивать свою собственную энергию изнутри. Внутри Церкви будет слагаться подлинно христианское общение людей, социальное братство во Христе, которого в «христианском государстве» не было. В этот период перестанут придавать то исключительное значение государственной власти и политике, какое придавали в предшествующий период. Люди будут соединяться по признакам религиозным, внутренне духовным, а не внешним, политическим признакам.

Различие между добром и злом в людях не имеет почти никакого отношения к политическим направлениям людей. Нравственно оценивать людей в зависимости от того, «правые» ли они или «левые» есть величайшее духовное извращение. «Правость» или «левость», монархизм или республиканизм суть совершенно ничтожные и жалкие вещи, вещи третьестепенные перед лицом Божьим, перед подлинной духовной жизнью. Люди бывают духовно близки и соединены или далеки и разделены совсем не потому, что они «правые» или «левые», что они за монархию или за республику.

Смешанное царство, в котором «Божье» и «кесарево» не были достаточно разделены и одно подменяло другое, кончается. Полу-христианство уже невозможно. Начинается время выбора. Христианство может быть лишь качественной внутренней, духовной силой мира, a не количественной, внешней принудительной силой. Христианство может быть лишь силой реально осуществляющейся правды Христовой. Новое вино вырабатывается в христианском мире, и его нельзя вливать в старые меха.

Мы живем великим упованием, что настанет еще завершительный период, в котором будет явлена чудесная сила правды Христовой в мире, сила воскрешающая к вечной жизни, что Царство Божье придет. Церковь не есть еще Царство Божье. Царство Божье неприметно приходит не только в видимой ограде церкви, но и в мире, в жизни социальной и космической, не осознанной еще как жизнь церковная. В Царстве Божьем не будет уже ничего похожего на царство кесаря, на нынешний порядок природного мира. Оно будет реальным преображением космоса, новым небом и новой землей.

Статья адаптирована SafonovProduction
https://www.youtube.com/@safonovproduction3385

ДЕМОКРАТИЯ, СОЦИАЛИЗМ И ТЕОКРАТИЯ (Часть 3)

open-heaven — Wed, 19 Feb 2025 08:03:43 GMT

ДЕМОКРАТИЯ, СОЦИАЛИЗМ И ТЕОКРАТИЯ (Часть 3)
(Николай Бердяев)

III. Теократия

1. Кризис теократии. В жизнь европейских обществ победно вошли сначала демократия, а потом социализм, потому что старые теократические общества внутренне разложились. Это был неотвратимый процесс. Одна судьба объединяет путь человеческий от теократии до социализма. Неудача и неосуществимость теократии роковым образом влекли к опыту демократии и опыту социализма. Так изживалась одна историческая неудача за другой. Причина неудачи всегда одна – реальное преображение жизни заменяется внешними и формальными знаками. И там и здесь достигаются лишь знаки того совершенного строя, к которому стремятся и лишь симулируют его. И старые теократии, западная, папистская, и восточная, императорская, потерпели неудачу и разложились, потому что в них реально не достигалось Царство Божье на земле. Оно лишь внешне символизировалось и формально ознаменовывалось. Теократическое государство выродилось в симуляцию священного царства, все более и более теряя свое священное содержание.

Средневековый теократический замысел – один из величайших замыслов истории. Но свобода человеческого духа, соглашающаяся на осуществление Царства Христова на земле, не была в нем принята во внимание. Царство Божье не может быть

осуществлено насильно. Искание свободы и толкнуло народы на путь демократии. Человек пошел путем автономного самоопределения, самоопределение перешло в самоутверждение, самоутверждение привело к самоистреблению человека. Такова трагедия новой истории.

2. Внешняя теократия. Символизм старой теократии имел все-таки до времени, до известного возраста человечества подлинно священное значение. Старые общества были полны священной символики. И это имело огромное значение в воспитании и водительстве

христианских народов. Но должен был наступить момент в жизни народов, когда они пожелают перейти от символизма к реализму, к наиреальнейшей жизни. Но это не будет реализм онтологический и мистический, реализм просветления и преображения жизни. Это будет реализм эмпирический и иллюзорный. Этот реализм не будет иметь никакого существенного содержания, он будет формалистичен, весь будет во внешних ознаменованиях, а не бытийственных достижениях.

3. Подлинная теократия. Есть один только путь к Царству Божьему, к истинной теократии, это реальное его осуществление, т. е. подлинное достижение высшей духовной жизни, просветление и преображение человека и мира. Вне реального достижения высшей духовной жизни, т. е. вне перерождения, вне нового духовного рождения никакое совершенное общество и совершенная культура недостижимы. Нельзя только символизировать высшую духовную жизнь и в конце концов симулировать ее, нужно реально ее достигать. Реальное же достижение высшей духовной жизни не имеет слишком приметных признаков. И потому сказано, что Царство Божье приходит неприметно. Слишком приметное осуществление Царства Божьего всегда подозрительно и всегда указывает на фальшь.

4. Невозможность возврата к прежней теократии. К старым теократиям, западной и восточной, нет возврата, ибо нет возврата к внешнему ознаменованию Царства Божьего без реального его достижения. Симуляция «христианского государства» не поможет. Эта симуляция и привела к краху, к опыту демократии и социализма.

Мы переживаем мировой кризис всех социально-политических идеологий и форм. Все уже как будто изжито во внешней жизни, и ничто уже не может слишком вдохновлять цивилизованные народы. Наступает социально-политическая старость. Рушатся старые общества, в которых были еще остатки теократических санкций. Делаются судорожные попытки их реставрировать. Но это дело безнадежное. Старое теократическое государство восстановить нельзя, к нему нет возврата, потому что оно не осуществляло Божьей правды, лишь во внешних знаках делало вид, что осуществляет ее.

5. Теократия и духовная жизнь. Можно было бы сказать, что не христианство не удалось, а не удалось дело Константина Великого, хотя оно и имело провиденциальное значение. Христианство как бы возвращается к состоянию до Константина. Быть может, христианство предназначено к тому, чтобы вернуться еще дальше назад, к катакомбному состоянию и оттуда вновь победить мир. Мало есть шансов на то, что новое царство Кесаря пожелает быть христианским. И никакие новые симуляции христианского государства не приведут к подлинно реальным бытийственным достижениям.

Мы вступаем в эпоху убийственных разоблачений, когда придется жить разоблаченными реальностями. Христианский исторический пессимизм вступает в свои права. Но этот пессимизм не должен помешать нашей устремленности вглубь духовной жизни. Падение внешних иллюзий обращает к внутренней жизни. В мире должна начаться великая

реакция или революция против господства внешней общественности и внешней политики во имя поворота к внутренней духовной жизни, не только личной, но и сверхличной духовной жизни, во имя содержания и цели жизни. Духовная жизнь есть величайшая реальность, и в ней нужно искать большей жизни, чем во всем шуме политики.

Когда все ощущается изжитым и исчерпанным, когда почва так разрыхляется, как в нашу эпоху, когда нет уже надежд и иллюзий, когда все разоблачено и изобличено, тогда почва готова для религиозного движения в мире. Так было всегда. Или единение и братство людей во Христе или единение и товарищество людей в антихристе. Все остальное, как переходное и поверхностное, разлагается и распадается. Это должны мы понять до глубины. Понимать такие вещи – в традициях русской мысли…

Берлин, 1924.

Статья адаптирована SafonovProduction

https://www.youtube.com/@safonovproduction3385

ДЕМОКРАТИЯ, СОЦИАЛИЗМ И ТЕОКРАТИЯ (Часть 2)

open-heaven — Wed, 19 Feb 2025 08:02:00 GMT

ДЕМОКРАТИЯ, СОЦИАЛИЗМ И ТЕОКРАТИЯ (Часть 2)
(Николай Бердяев)

II. Социализм

1. Характер социализма. Социализм подвергает пессимистической критике демократию, вскрывает ее бессодержательность и переходит к определенному качественному содержанию. Социализм выдвигает начало, диаметрально противоположное демократии. Социализм, в противоположность демократии, носит характер материально-содержательный. Он знает, чего хочет, и имеет предмет устремления. Он не безразличен к тому, на что направлена народная воля, и претендует на знание истины. Потому он не отдает решение вопроса об истине механическому большинству голосов.

По психологическому типу своему социализм не скептичен. Социализм есть вера, он претендует быть новой верой для человечества. Утопический социализм Сен-Симона и научный социализм Карла Маркса одинаково выступают с религиозными притязаниями, хотят дать целостное отношение к жизни и решить все вопросы жизни.

Установка воли в социализме иная, чем в демократии. Она более напряженная, более цельная и централизованная, направленная к единому всеохватывающему предмету. Социализм по природе своей не может допустить парламента мнений, свободной арены борьбы партий и интересов, которую так любит скептическая демократия.

Социализм ищет и находит народную волю, обладающую истинным содержанием. Социализм утверждает не формальный суверенитет народа, а материальный суверенитет избранного класса, воля которого обладает особенными качествами. Социализм имеет мессианский характер. Существует избранный класс – пролетариат, класс-мессия. Этот мессианский класс и есть зачаток истинного человечества, грядущего человечества, в котором не будет уже эксплуатации.

2. Социализм и власть. Классический революционный социализм интереснее и показательнее, чем переходные и половинчатые формы социал-демократии, которая оппортунистически приспособляется к буржуазной жизни. Но ошибочно было бы думать, что, согласно классическому социалистическому сознанию, суверенитет должен принадлежать фактическому, эмпирическому пролетариату. Суверенитет принадлежит не пролетариату как факту, а пролетариату как «идее». «Идее» пролетариата должно принадлежать господство в мире. В этом отношении социализм есть не эмпирический реализм, а идеализм.

Носителем «идеи» пролетариата является избранное меньшинство, наиболее сознательная кучка. Полнота власти должна принадлежать этому избранному меньшинству. В этом отношении социализм по-своему аристократичен, а не демократичен. Во имя этой «идеи», во имя истинной пролетарской воли, которая может быть достоянием лишь немногих, во имя сознанных немногими интересов пролетариата, которые суть также интересы человечества. Над фактическим, эмпирическим пролетариатом можно производить какое угодно насилие. Пушками, штыками и батогами можно принуждать фактический пролетариат, несознательную человеческую массу, к осуществлению «идеи» пролетариата.

3. Избирательность социализма. Социализм в принципе отрицает суверенитет народа, свободное изъявление воли народа и право каждого гражданина участвовать в этом волеизъявлении. В этом он существенно противоположен демократии. Но его антидемократизм идет дальше. Социализм признает лишь за избранным классом – пролетариатом право на свободное волеизъявление. Это право принадлежит лишь избранной части пролетариата, тем кто обладает социалистической волей. При чем воля должна быть не только социалистической, но истинно социалистической, т. е., например, «большевистской» социалистической волей, а не «меньшевистской» социалистической волей. Всех рабочих, которые не сознали «идеи» пролетариата, не обладают истинной социалистической волей, можно и должно лишить права на изъявление воли и направление общественной жизни.

4. Социализм и диктатура. Отсюда принципиальное оправдание диктатуры, тираническое господство меньшинства, истинных носителей чистой социалистической «идеи», над большинством, пребывающем в тьме. Революционный, мессианский социализм не может не стоять за диктатуру. Она вытекает из пафоса социализма, из его лжемессианского притязания. В резкой противоположности демократии социализм отдает полноту власти и наделяет атрибутами самодержавного могущества лишь волю определенного качества, волю социалистическую, т. е. истинную, праведную волю. Социализм принципиально нетерпим и эксклюзивен. Он по идее своей не может предоставить никаких свобод своим противникам, инакомыслящим. Он принужден отрицать свободу совести. Он есть система Великого Инквизитора. Он хочет решить судьбу человеческих обществ, отрицая свободу духа.

5. Религиозность социализма. Социалистическое общество и государство по типу своему вероисповедальное, сакральное, а не светское. В социалистическом государстве есть господствующее вероисповедание, и принадлежащие к этому господствующему вероисповеданию должны иметь привилегированные права. Это государство не равнодушно к вере, как государство либерально-демократическое. Оно постановляет свою истину и понуждает к ней. Те, которые не признают социалистической веры, должны быть поставлены в положение, аналогичное тому, в котором находились евреи в старых теократических христианских обществах. Вероисповедное социалистическое государство претендует быть сакральным, священным государством, осененным благодатью, не Божьей, а дьявольской, но непременно благодатью. В этом существенная противоположность социалистического государства правовому демократическому государству.

6. Социализм и свобода. Социализм так же отрицает свободу совести, как и средневековая католическая теократия. Он хочет принудить к правде добродетели, не оставляя свободы избрания, как либеральная демократия. В социализм перешло ложное притязание старой теократической и империалистической идеи. Это идея внешнего, принудительного единства человечества, количественного универсализма.

Социалистические утопии, которые слишком многим представлялись золотыми снами человечества, никогда не обещали никаких свобод. Они всегда рисовали картины совершенно деспотических обществ, в которых свобода была истреблена без остатка. В утопии Томаса Мора свободное передвижение из одного места в другое оказывалось не более легким, чем в самые тяжелые годы существования советской социалистической республики. В утопии Кабэ существует лишь одна правительственная газета и совершенно не допускается существование свободных органов печати.

7. Социализм как производное. Владимир Соловьев еще говорил, что для того, чтобы победить социализм, нужно признать его правду. С социализмом нельзя бороться «буржуазными» идеями и нельзя противополагать ему капиталистическое и буржуазно-демократическое общество XIX и XX веков. Буржуазное общество и породило социализм, и довело до него. Социализм есть плоть от плоти и кровь от крови капитализма. Они стоят на одной и той же почве, один и тот же дух или, вернее, одно и то же отрицание духа движет ими.

Свое безбожие социализм унаследовал от буржуазно-капиталистического общества XIX века – поистине самого безбожного, какой только знает история. В нем уже нарушено было должное отношение человека к человеку и человека к материальной природе. Экономизм цивилизации XIX века, извративший иерархический строй общества, и породил экономический материализм, верно отразивший самую действительность XIX века. В этой действительности духовная жизнь была только надстройкой, отражением, приспособлением. Поклонение Мамоне вместо Бога одинаково свойственно и капитализму, и социализму.

Социализм не есть утопия или мечта. Это - реальная угроза и предостережение для христианских народов. Это - суровое напоминание им о том, что они не исполнили завет Христа и отступили от христианства. Отступничество от христианства, измена духовным основам и духовным целям жизни должны вслед за стадией капитализма привести к стадии социализма. Или же нужно начать реально осуществлять христианство и обратиться к духовной жизни, восстановить иерархически-нормальный строй жизни, подчинить экономику духу, ввести политику в подобающие ей границы.

8. Содержание и цель социализма. Социализм притязает иметь содержание и цель, притом истинное содержание и истинную цель. Этим он отличается от демократии, которая раскрыта для всех содержаний и всех целей. Социалистическое содержание жизни и социалистическая цель жизни таковы, что они вызывают фанатическую настроенность у своих адептов. Но что это за содержание и что это за цель? Содержание социализма есть фикция, он так же бессодержателен и так же неонтологичен, как и демократия. Что в социализме должно быть отнесено к содержанию и цели жизни, что не есть лишь средства и орудия жизни, целей, вне самого социализма находящихся?

Обобществление орудий производства не есть ведь цель и содержание жизни. В экономике вы не найдете ничего, чтобы относилось к целям, а не средствам жизни. Экономическое равенство не цель жизни и не содержание жизни. Организованный производительный материальный труд, который обоготворяется социализмом, тоже ведь не есть цель жизни и содержание жизни. Социалистическое обоготворение качественного материального труда рождается от утери цели и смысла жизни. Цели человеческой жизни померкли в ту эпоху, которая выдвигает социализм, и окончательно подменялись средствами жизни. Они померкли раньше и закрылись еще в буржуазной цивилизации XIX века, в экономизме этого века, в поглощенности внешним устройством жизни.

Духовного содержания нет ни в социализме, ни в демократии. А поистине содержание жизни и цели жизни можно искать лишь в духовной действительности и духовной культуре. Цели жизни и содержание жизни могут быть лишь духовными. Они не могут быть социальными, и их нельзя полагать в политических и экономических формах. Никакая социальная и политическая идеология не доходит до истинного содержания, если она не обретает его в духовной жизни и в подчинении всех социальных и политических форм духовной цели. Содержательность социализма кажущаяся. Социализм в роковой своей диалектике лишь раскрывает духовную бессодержательность современной цивилизации. «Идея» пролетариата, во имя которой льется столько крови, которая вызывает такую фанатическую себе преданность, оказывается совершенно бессодержательной идеей. Она говорит об орудиях жизни, но ничего не говорит о самой жизни. До целей жизни социализм так и не доходит.

Жалкий лепет о новой пролетарской душе и новой пролетарской культуре вызывает некоторое чувство неловкости у самих социалистов. Никаких признаков нарождения новой души нет. Душа остается старой душой ветхого Адама, полной корысти, зависти, злобы и мести. Ново лишь то, что в этой душе ослабело чувство греха и

затруднилось для нее покаяние. Никаких признаков новой пролетарской культуры, нового

пролетарского творчества нет. Существует лишь понижение качества культуры, принижение ее до требований технической цивилизации. Социализм живет за счет буржуазной культуры, умственно питается материализмом буржуазного просветительства.

9. Уроки демократии и социализма. Внутренняя диалектика демократии и социализма научает нас, что нельзя искать содержательной и праведной народной воли по внешним, социальным и политическим признакам. Нет праведной воли вне самой праведности воли, вне самой святости воли. Необходимо реальное достижение праведности, победы над грехом, просветление и преображение, чтобы воля человеческая, воля народная осуществляла праведную жизнь, чтобы творилась жизнь в Истине. Никакими внешними знаками, никакими симуляциями нельзя заменить реального преображения. Переодевание, перемена одежд мало помогает. Под буржуазными или социалистическими одеждами может скрываться одно и то же содержание или одно и то же отсутствие содержания.

10. Альтернатива социализму. Перед каждым обществом и народом стоит, прежде всего, религиозная задача. Ибо просветление и преображение воли, наполнение ее божественными предметами есть задача религиозная, а не социально-политическая. И все социально-политические задачи должны быть подчинены этой религиозной задаче. Содержание жизни может быть лишь религиозным содержанием. Содержание жизни есть вхождение в Божью жизнь, т. е. подлинное бытие.

Воля народа и пролетариата есть грешная воля. Потому она причастна небытию и может создать царство небытия. Эта воля должна склониться перед высшей волей, перед святой волей, перед Божьей волей. Тогда она осуществляет бытие. Суверенитет принадлежит не народу, не пролетариату, а Богу, т. е. самой Истине, самой Правде. И Божьей, а не своей воли нужно искать в жизни общества, в жизни государства. Это положение должно быть направлено не только против «левых», демократов и социалистов, но и против «правых», монархистов.

Задача духовного просветления и преображения, обретения Божьей воли и Божьей правды не есть только личная задача, стоящая перед индивидуальной душой. Это также задача общественная и историческая, стоящая перед целыми народами. Духовные силы действуют не только в личной душе, но также в душе обществ и народов и в истории. Не о личном совершенствовании тут идет речь, а о духовных изменениях и обретениях в жизни обществ и народов, в судьбах истории. Личность и общество не могут быть оторваны и изолированы друг от друга. На этих путях мысли мы приходим к постановке проблемы теократии. Разрешается ли в теократическом типе поставленная нами проблема?

ДЕМОКРАТИЯ, СОЦИАЛИЗМ И ТЕОКРАТИЯ (Часть 1)

open-heaven — Wed, 19 Feb 2025 07:58:27 GMT

ДЕМОКРАТИЯ, СОЦИАЛИЗМ И ТЕОКРАТИЯ (Часть 1)
(Николай Бердяев)

I. Демократия

1. Сравнение и суть. Меня интересуют духовные первоосновы демократии и социализма. Поэтому я сделаю предметом своего исследования не многообразные формы полудемократии и полусоциализма, а предельные выражения этих типов, их «идеи». Существуют разнообразные переходные формы между демократией и социализмом, их сближения и сочетания. Существуют многочисленные партии, которые именуют себя социал-демократическими. Однако демократия и социализм принципиально противоположны.

2. Характер демократии. Демократия носит формальный характер, она сама не знает своего содержания и в пределах утверждаемого ею принципа не имеет никакого содержания. Демократия не хочет знать, во имя чего изъявляется воля народа, и не хочет подчинить волю народа никакой высшей цели. В тот момент как демократия познает цель, к которой должна стремиться воля народа, обретет достойный предмет для своей воли, наполнится положительным содержанием, она должна будет эту цель, этот предмет, это содержание поставить выше самого формального принципа волеизъявления, положить в основу общества. Но демократия знает только формальный принцип волеизъявления, которым дорожит превыше всего и который ничему не хочет подчинять. Демократия безразлична к направлению и содержанию народной воли и не имеет в себе никаких критериев для определения истинности или ложности направления, в котором изъявляется народная воля, для определения качеств народной воли.

3. Демократия и истина. Народовластие – беспредметно, оно не направлено ни на какой объект. Демократия остается равнодушной к добру и злу. Она терпима, потому что индифферентна, потому что потеряла веру в истину, бессильна избрать истину. Демократия скептична: она возникает в скептический век, век безверия, когда народы утеряли твердые критерии истины и бессильны исповедовать какую-либо абсолютную истину. Демократия есть крайний релятивизм, отрицание всего абсолютного. Демократия не знает истины, и потому она предоставляет раскрытие истины решению большинства голосов. Признание власти количества, поклонение всеобщему голосованию возможны лишь при неверии в истину и незнании истины. Верующий в истину и знающий истину не отдает ее на растерзание количественного большинства.

Демократия носит секулярный характер, и она противоположна всему сакральному обществу, потому что она формально бессодержательна и скептична. Истина сакральна, и общество, обоснованное на истине, не может быть исключительно секулярным обществом. Секулярная демократия означает отпадение от онтологических основ общества, отпадение общества человеческого от Истины. Она хочет политически устроить человеческое общество так, как будто Истины не существовало бы. Это основное предположение чистой демократии. И в этом коренная ложь демократии.

4. Демократия и гуманизм. В основе демократической идеи лежит гуманистическое самоутверждение человека. Человеческая воля должна направлять человеческие общества. Нужно устранить все, что мешает изъявлению этой человеческой воли и окончательному ее господству. Этим отрицаются духовные основы общества, лежащие глубже формального человеческого волеизъявления, и опрокидывается весь иерархический строй общества.

Демократия есть психологизм, противоположный всякому онтологизму. Предпосылкой демократии является крайний оптимизм. Скептицизм демократического общества – оптимистический, а не пессимистический скептицизм. Демократия не приходит в отчаяние от утери Истины. Она верит, что изъявление воли большинства, механический подсчет голосов всегда должны вести к добрым результатам. Формальное изъявление воли народа ведет к какой-то правде, порождает какое-то благо. В основе демократии лежит оптимистическая предпосылка о естественной доброте и благостности человеческой природы.

Демократия не хочет знать радикального зла человеческой природы. Она как будто бы не предусматривает того, что воля народа может направиться ко злу, что большинство может стоять за неправду и ложь, а истина и правда могут остаться достоянием небольшого меньшинства. В демократии нет никаких гарантий того, что воля народа будет направлена к добру и пожелает свободы, а не пожелает истребить всякую свободу без остатка. Когда воля эта, само-утверждающаяся, ничему не подчиненная и не просветленная, притязает самодержавно определять судьбы человеческих обществ, она легко сбивается на путь гонения против истины, отрицания всякой правды и угашения всякой свободы духа.

5. Демократия и свобода. Демократия возникла из пафоса свободы, из признания неотъемлемых прав каждого человека. Правдой демократии как будто бы является утверждение свободы совести, свободы выбора. Защитники демократии указывают на то, что демократия духовно родилась в провозглашении свободы совести религиозными обществами эпохи Реформации в Англии. Но формально бессодержательное и негативное понимание свободы таило в себе яд, который разъедал исторические демократии и уготовлял в них гибель свободы духа. Руссо отрицал свободу совести в принципе. Робеспьер истреблял ее на деле. Самодержавный народ может насиловать совесть людей и лишать какой угодно свободы.

Токвиль и Милль, которых нельзя назвать врагами демократии, с большим беспокойством говорят об опасностях, которые несет с собой демократия. Это опасности для свободы и индивидуальности человека. Демократия индивидуалистична по своей основе, но по роковой своей диалектике она ведет к антииндивидуализму и нивелированию человеческих индивидуальностей. Демократия свободолюбива, но это свободолюбие возникает не из уважения к человеческому духу и человеческой индивидуальности. Это – свободолюбие равнодушных к истине.

6. Предпосылки демократии. Демократия возникает, когда распадается органическое единство народной воли, атомизируется общество и гибнут народные верования, соединявшие народ в единое целое. Идеология, признающая верховенство и самодержавие народной воли, возникает тогда, когда народной воли уже нет. Демократия есть идеология критической, а не органической эпохи в жизни человеческих обществ.

7. Цель демократии. Демократия и ставит своей целью собрать распавшуюся народную волю, но человеческая личность есть для нее отвлеченный атом, равный всякому другому. Задача воссоединения людей есть механическая задача. Демократия в силах только механически суммировать волю всех, но общей воли, органической воли народа от этого не получается. Органическая воля народа не может быть арифметически выражена, она не обнаружима никаким подсчетом голосов.

Воля народа обнаруживается во всей исторической жизни народа, во всем складе его культуры, и прежде всего и более всего она находит себе выражение в религиозной жизни народа. Вне органической религиозной почвы и единства религиозных верований не существует единой, общей воли народа. Когда падает народная воля, народ распадается на атомы. И из атомов нельзя воссоздать никакого единства, никакой общности. Остается только механическая сумма большинства и меньшинства. Происходит борьба партий, социальных классов и групп и образуется равнодействующая в этой борьбе.

8. Противоречивость демократии. Демократия и есть арена борьбы, столкновение интересов и направлений. В ней все непрочно, все нетвердо, нет единства и устойчивости. Это – вечное переходное состояние. Демократия создает парламент, самое неорганическое из образований. Это -орган диктатуры политических партий. Все кратковременно в демократическом обществе, все устремлено к чему-то, выходящему за пределы самой демократии. Подлинная онтологическая жизнь находится за пределами демократии. Демократия слишком задерживается на формально бессодержательном моменте свободы выбора. Монархисты и социалисты с разных сторон подтачивают жизнь демократических обществ и требуют, чтобы выбор наконец совершился, чтобы содержание было найдено.

9. Демократия и народ. Демократия признает суверенным и самодержавным народ, но народа она не знает, в демократиях нет народа. То оторванное человеческое поколение очень краткого отрывка исторического времени, исключительно современное поколение, даже не все оно, а какая-то часть его, возомнившая себя вершительницей исторических судеб, не может быть названо народом. Народ есть великое историческое целое, в него входят все исторические поколения, не только живущие, но и умершие, и отцы, и деды наши.

Самомнение и самоутверждение современного поколения, превозношение его над умершими отцами и есть коренная ложь демократии. Это есть разрыв прошлого, настоящего и будущего, поклонение истребляющему потоку времени. В определении судьбы народа должен быть услышан голос всего народа, всех его поколений, а не только поколения живущего. И потому в волю народа, в общую волю, органическую волю входят историческое предание и традиция, историческая память о поколениях, отошедших в вечность. Демократия не хочет этого знать, и потому она не знает воли народа, а знает лишь механическое суммирование воль ничтожной кучки современников.